Меню

ЖУКОВСКИЙ О ЖУКОВСКОМ

Биография Александра Жуковского (Херсон).

Родился я в Херсоне 8 декабря 1979 года. В младенчестве я постоянно спал. Ко мне периодически подходили, проверяли, дышу я или нет.

Отец мой был фотографом. Он фотографировал отдыхающих на морях. У него был творческий подход к профессии.

Для работы в нашем херсонском дворе папа завел ослов, обезьян, попугаев и лошадей. К нам как в зоопарк постоянно приходили люди. С детства меня и старшего на год брата Димку окунули в эту атмосферу, и мы думали, что это и есть нормальная жизнь — такая же, как и у всех детей.

Попугай Ара умел говорить, и мы с ним играли в прятки,  приказывали ему не подглядывать, а он подглядывал и что-то кричал.

 

Александр Жуковский, 5 лет

 

Бабушка — мать отца, шила для работы сына костюмы, находила брошки, нашивала бусинки на аксессуары, пришивала к одежде настоящие перья. Дома делались пальмы, вырезались игрушки, которые мы отливали из эпоксидной смолы.

Делали мотогонки. У нас была гоночная машина, для которой варились дуги, колеса, мотор. Мы обклеивали мотор стекловолокном, потом пропитывали эпоксидной смолой, разрисовывали машину. Эта мотогонка ездила сначала по песку на пляже, потом по морю. В ней фотографировались как в гоночном автомобиле.

 

Жуковский Юрий Анатольевич, отец Александа

 

У папы была лаборатория. Походы в лабораторию были сопряжены с мистикой. Мы с восторгом наблюдали, как проявляются фотографии. Папа и его коллеги довели черно-белое фото до цветного. Тогда это был прорыв в фотографии.

Батя любил делать художественное фото для себя. Делал по полметра фотки, которые висели в Херсоне на Суворова — центральной улице. На фото был изображен я — беззубый с арбузом и Димка в ромашках.

 

Жуковский Юрий Анатольевич, 1980-е

 

Бабушку мы называли нежно — бабуня. Она пыталась воспитать в нас доброту, рассказывала много интересных историй.

Кроме бабуни у нас еще была нянечка. Во время войны она потеряла ногу, попала в нашу семью и воспитала не одно поколение Жуковских. Мы ее так и называли – няня. Она нам, как няня Пушкина постоянно рассказывала сказки.

 

Зеленюк Анна Трофимовна, няня семьи Жуковских, 1944

 

Был в роду еще Вовочка – сын папиного родного брата. Он был маленький вундеркинд, играл на всех видах инструментов: на гитаре, пианино, маленьком баянчике и до пяти лет прочитал кучу книг, был записан в местной библиотеке. Он нецензурно выражался, пил вино и требовал у няни сигареты. Ей приходилось для Вовочки их находить, чтобы лежали в карманчике, потому что она знала, что Вовочка будет требовать их. Она сигареты хранила в карманчике, чтобы давать ему.

 

Вовочка, 1973

 

Вовочку в шестилетнем возрасте сбил камаз. На смерть. Но Вовочка успел пожить лихо. Было чувство, что он пришел в жизнь уже взрослым. Когда его израненного, в крови принесли домой, он сказал: «Успокойтесь, не плачьте! Все будет хорошо. Это за мной моя смерть пришла».

 

 

«Вовочка», ткань, масло, 2020

 

Маме было лет пятнадцать, когда она встретила папу. Папа был постарше, и они сразу сделали ребенка — моего брата Димку. Рано поженились, потом разошлись — тоже раненько.

Мама жила отдельно, недалеко от нас — в два квартала. У мамы был другой движ — компании, гулянья и прочее. Мы периодами жили то у нее, то у папы.

Это два разных мира. В мире мамы мы видели взрослые вечеринки, где люди могли выпивать, слушать музыку — Любу Успенскую, Мишу Шуфутинского. У мамы была радиола «Маяк» с колонками из 90-х. Мы веселили гостей мамы, наряжались клоунами, танцевали, устраивали маскарады.

 

Жуковская Нина Николаевна, мама Александра

 

У бабуни свой отдых, она никогда не кричала на нас, а мама могла порой и прикрикнуть. Бабушка воспитывала нас, могла что-то не разрешать, но мама постоянно работала или отдыхала, и мы были предоставлены сами себе —  вечно «рысачили» по городу. Это был мир свободы, который мне очень нравился.

Были брызгалки, мячи, трубки, медные монетки, вагоны, цистерны, в которых мы открывали люки, где была патока — перламутровая как карамель, из нее делали конфеты. Мы наматывали ее на палку и шли по городу и ели. Бывало, охрана гоняла нас. Мы лазили по заводам — по Чермету, по Цветмету, исследовали балку, которая раньше была как джунгли. Вечно чумазые. Купались в Гидропарке.

 

Александр (слева) и Дмитрий с бабушкой Надеждой Александровной Жуковской, 1980

 

В детстве я всегда что-то рисовал. Помню, сидя на полу, нарисовал синюю собачку в профиль, заштрихованную ручкой. Мне понравилось то, что я четко увидел эту собачку. Меня это задело, и я понял, что рисовать образы — интересно. Рисовал на уроках в школе, придумал игру — человек рисовал точку или палочку, а я развивал рисунок дальше с одноклассниками.

В школе особо не выделялся, учиться не любил, но мне постоянно ставили нормальные оценки. Если надо было, мог, конечно, ответить, но особо вникать в математику, в химию, физику не хотел. Хорошие оценки  были по физкультуре, рисованию, по труду — собственно, как и у всех пацанов.

Школа прошла, и я пошел учиться на повара в 9-е училище. Практика проходила на море, где можно, и покупаться, и отдохнуть подальше от дома. Все устраивало. На практику я поехал с двоюродным братом Пашей, с которым мы росли вместе и жили в одном дворе. Мы там чудили, устроили бунт, и нас, вызвав милицию, благополучно выгнали.

 

Родители Александра Жуковского, 1970-е

 

Видимо, судьба дает нам маркеры, чтобы мы задумались над своей жизнью. Но мы не всегда готовы их принять.

До того, как доехать до Херсона, мы познакомились с каким-то чуваком, угощали его. К нам приехала моя мама, так как переживала за детей, присоединилась к нашему застолью. Легла спать. Ночью я проснулся от того, что какое-то тело зашло в гости к этому чуваку, и начало приставать к моей матери. Я погнался за ним, а мама вместо того, чтобы меня похвалить, начала ругать. Пока это происходило, брат Паша залез в домовую книгу этого чувака, порвал, и использовал бумагу для нужды. Тот увидел, что тот ему «запорол» домовую книгу, и начался кипишь. В ссоре с мамой я разбил окно и полностью перерезал вены на левой руке. Сидел на диванчике и утопал в своей крови.

 

«Крем для загара», ткань, масло, 2018

 

Помню непередаваемое ощущение — удивительная легкость, вижу, лежа в кровати, в закрытом помещении то, что невозможно видеть — наблюдаю, как подъезжает машина скорой помощи, как Паша кричит на нервах, что его брат умирает, как хватает врача за волосы с требованием быстрой помощи.

Этот интересный момент, как я вышел из своего тела и наблюдал происходящее сверху, для меня важен. Не знаю, что он дает, но я понял, что человек — это не тело, а то, что находится вне него.

Меня зашили, и мы с горем пополам добрались до автовокзала, где еще подрались с таксистами. Менты подъехали и забрали нас в спецприемник. Там мама начала чудить, и мы ее выкупили за те деньги, которые привезли с работы на практике. Приехали домой без копейки.

Потом нас выгнали из училища. Мы всегда были на хорошем счету, но и там позволили себе почудить.

 

Практика на море в качестве повара, Скадовск, 2002-2003

 

После училища шатались по городу. Мы — люди свободные, можно погулять. Познакомились с пацанами, которые занимались кражами гаражей. Зема и Лема — два кента. Один уже отбарабанил трешку, второй — еще больше. Но люди уникальные, нормальные — просто судьба у них такая. Мы с ними общались, и как-то соблазнились на дурное дело — поперли с ними в гаражи. Видимо, хотелось легких денег. Мы договорились с этими пацанами, что вечером лезем в гараж.

 

БаТаня (Татьяна Павловна Сикоза) и Александр Жуковский, 1981

 

А на утро я договорился со второй своей бабушкой — БаТаней, как мы ее называли, вместе пойти на собеседование в новый ресторан, который открылся на «Жилпоселке», чтобы устроиться поваром.

Из-за вылазки в гаражи я бабушке отказал. И вечером нас в том гараже «хлопнули» менты. И сразу в КПЗ, а из КПЗ — в тюрьму на два года.

Мы с двоюродным братом связались с плохими парнями и загремели вместе. Нас раскидали по разным камерам, по разные стороны.

 

Йода. «Звездная пыль», ткань хлорка, масло, 2019

 

Я успел в КПЗ пообщаться с человеком, который мне  объяснил как себя вести. Там дают пару дней  акклиматизации, а дальше живешь по понятиям, и с тебя уже можно спрашивать, как с понимающего.

Я сижу у решки (тюремная решетка — прим.ред.) Перекопска — напротив Екатерининского Собора. Вижу этот Собор, купола, появляется внутреннее состояние, где ты осознаешь, что уже встрял в историю, и рождается желание от этого отгородиться. Я решаю порисовать. Попросил листик, карандаш, картонку подшил, нарисовал картинку, и  снизу ее обшил нитками. Впоследствии ее порвали и выбросили.

 

Портрет Дж.Леннона «Финальный аккорд», ткань, хлорка, 2019 (обратная сторона работы)

 

Когда я нарисовал эту картину, почувствовал такое облегчение, как медитацию, будто нет тюремной камеры, а я просто сижу и рисую. Мне кажется, что это была отправная точка в понимании того, что всегда хотел быть художником, потому что потом я осознанно пытался доставать бумагу, какие-то платочки, и что-то на них разрисовывал.

Меня из Херсона отправили в город-курорт Бердянск в 77-ю зону «Красная», где не блатные руководят, а менты.

 

Белозерка, 1999 — 2000

 

Помог там одному чуваку — Севе. Я не курил, а нам выдали КПД — сигареты как лапша длинная, которую потом разрезают для курения. Мне они не нужны были, я и отдал их Севе. Мы с ним раззнакомились, выяснилось, что он был в Москве аферистом. Он мне, как рисующему, предложил пойти в столярку.

Так я попал в суперовое место. Рядом со столяркой камбуз — пищеблок. Я с метровой линейкой мог спокойно перемещаться по зоне, делая замеры для столярки. Столяру Юре досиживать надо было буквально полгода, и он хотел взять того, кто будет помогать ему клепать табуретки и гробы. Я делал гробы и имел возможность рисовать.

 

«Пляж», ткань, масло, 2013

 

У Юры была проблема с желудком. Я написал брату Димке, он прислал травы для лечения. И Юра меня ничем не напрягал, когда надо — мы что-то делали, когда — нет, я рисовал.

Как-то я зашел с линейкой в отдельный отряд художников, которые рисовали на администрацию. Стоят мольберты, пацаны рисуют. Меня «прорвало» — захотелось тоже вот так рисовать. К ним не получилось перевестись, но я почувствовал тягу к этому.

 

«Личная охрана», ковер, хлорка, масло, принт, 2011

 

На зоне есть разные бригады. Есть маклевщики, которые делают произведения искусства, нарды резные, шамахты. Сидят они на особом счету, у них всегда есть чай, сигареты…

Юра-столяр мне говорил, что он показывает на 30% то, что умеет. Начальство узнало, что он столяр-краснодеревщик высшего разряда и может делать все, что угодно. Его, соответственно, никто никогда не трогал, у него был собственный уголок, куда редко даже менты заходили. Нормальный уважаемый чувак был. Мне с Юрой и столяркой повезло.

 

«Геката», ткань, масло, 2020

 

Зона меняет людей, ты учишься общаться. Если ты сразу въезжаешь в тему, то тебе легко, и для некоторых это школа, которая дает возможность поменяться. Разные попадались типажи и конфликтные ситуации были.

Если ты начинаешь меняться внутри, то подобных ситуаций у тебя потом в жизни просто не происходит. Там я начал думать над более глубокими вещами. Считаю, что в зоне понял, что я — художник. Видимо, Вселенная не могла ранее ко мне достучаться, кинула туда, чтоб я очнулся. Реально понял, что художество — свобода. Самыми лучшими часами в зоне и защитой для меня были моменты, когда я рисовал.

 

«Игра в танчики», ткань, чернило, 2011

 

На платке нарисованные рисунки, так называемые «марочки»,  рисовал. Нарисовал марочку, мне чай за это, и можно пить чифир. Стало ясно, что профессией художника можно зарабатывать.

После отсидки пришел домой и поехал в Белозерку. К БаТане. Это мама нашей мамы. Работала она на Центральном рынке в рыбном магазине. Назывался он — «Сквозняк». Продавала БаТаня рыбу: свежую, соленую — разную. Была боевая, краснощекая. У нее был дом в Белозерке.

 

Портрет Г.Лепса «Лето в Сочи», ткань, хлорка чернило, 2011

 

Она пережила голодовку, рассказывала истории, как в детстве лазили и мертвых немцев тормошили, искали еду. БаТаня хотела всех накормить, чтобы все были сыты. Пекла торт, который назывался «Нищий студент», пекла пирожки тазиками. Часть детства прошла в Белозерке, мы росли на бабушкиных пирожках.

У БаТани были свои приколы — больше десяти свиней, три коровы, парное молоко, огромный двор, село и простор. Мы пасли в полях коров, собирали фрукты.

БаТаня приехала в Белозерку из Сибири. Оттуда привезла кошку Наташку. Она была как рысь, кидалась даже на нас. Не раз мы наблюдали сцену: кошка Наташка сидит, а вокруг нее мыши замерли, не расходятся, боятся. Она реально владела гипнозом. Мы ее боялись.

 

С дядей Колей Жуковским у бабуни во дворе в момент когда дядя Коля возился со своими пчелами

 

Мы с братом вырыли во дворе яму, сделали крышу, отдельный вход. Ночью не ложились в хате, приходили с дискотеки и залазили в нашу халабуду. Как только светало, часа в три со специальными сумками шли на промысел — собирали на улицах и в соседских садах абрикосы, сдавали их и так зарабатывали деньги. У нас была общая шкатулочка с пачкой денег, мы чувствовали себя бизнесменами.

Дружили с местными пацанами. Играли в игры, были ниндзями, мастерили мечи, лазили по деревьям и заборам. Как-то с нами произошел странный случай. Ночью мы подошли к забору и услышали звук совы. Мы в ответ прокричали. Возле фонаря затрясся забор, подбежал мужик как реальный ниндзя с мечами, перебежал на другую дорогу, и начал бежать задом обратно, не оглядываясь, и опять в два прыжка переметнулся через забор. Мы заорали и убежали оттуда. На утро увидели на столбе метра три-четыре его следы.

 

«Подарок», холст, масло, 2010

 

Мой брат как-то спалил сено у бабушки. Было страшно от огня. В общем, приключений в Белозерке было достаточно.

Не удивительно, что уже в более взрослом возрасте я опять вернулся туда. После тюрьмы, почувствовал тягу, хотелось рисовать. Решил отдохнуть у бабушки в селе от херсонской шпаны.

Приехал в Белозерку, выделил себе комнатку и рисовал. Потом перебрался в летнюю кухоньку, где создал мини-мастерскую.

 

«Фреска», ткань, мешковина, масло, 2019

 

В Белозерске есть хирург-зуботехник по фамилии Чудный. Я разрисовался, набрался смелости, пришел к нему и попросил сделать моей маме зубы, которые у нее вылетели, пообещал ему за это картину, какую он захочет. Он выбрал Шишкина «Утро в сосновом бору».

Привозит мне натянутый на подрамник холст в полтора метра. Я стал рисовать копию, разбивая рисунок на квадратики. На тот момент мне казалось, что я ее один в один нарисовал, был очень горд своей работой. Хирург тогда и мне пару зубов запломбировал. Спустя годы, я был в Белозерке и увидел, что у хирурга-зуботехника моя картина висит в приемной. Мне показалась она очень наивной.

Как-то БаТаня просила пойти заказать муки в пекарне. Я пошел и познакомился с Оксаной — своей женой. Мы расписались, и в итоге у нас четверо детей.

Когда я рисовал, мама всегда кричала на Оксану, чтоб та не мешала мне работать. Я ведь уже отец, мне надо деньги зарабатывать, а я сижу, рисую, надеюсь, что картины продам. Мама отгоняла всех, лишь бы я рисовал. Была счастливой, что ее Саша рисует.

У мамы тоже была тяга к этому. Везде в блокнотах, книжках, разговаривая по телефону, рисовала треугольнички и смешных чувачков. Рисовала с детства пирамидки, а из пирамидок торчали головы человечков.

Со временем в Белозерке узнали, что я — художник. Стали приглашать разрисовывать садики, школы. Предложили поехать в село Кизамыс в пионер-лагерь  в качестве художника-оформителя. Перед заездом нужно было нарисовать афиши. Мне дали домик, где я жил. Там воспитателем работал Саша Печерский. Я туда привез свои картины, написанные маслом на холсте. Печерский как-то зашел, поинтересовался, что за картины, и мы сдружились.

В Белозерке мы создали группу «Саньки»: Саша Васин — музыкант, Саша Печерский и я.

 

Е.Афанасьева в гостях в Белозерке в мастерской и студии «Саньки», 2000-е годы. Фото Стаса Волязловского предоставлено Grynyov Art Collection

 

У Саши Печерского была мастерская в белозерском кинотеатре. Мы там  делали мебель и попутно рисовали. Помню, туда приехала делегация херсонских художников, среди которых был Стас Волязловский и Славик Машницкий.

Печерский Сашка до этого со Стасом учился на керамистов. Он очень хорошо разбирается в глинах, керамике. Вообще он классный художник — интуитивный.

Позднее Стас Волязловский приезжал в Белозерку сам. У меня была уже в доме комната — мастерская, и я рисовал, натягивая здоровые простыни. Мне понравилась тема простыней у Стаса. Она мне напоминала рисование в зоне. Я удивился, что Стас не сидел, но использовал тот же принцип, доведя его до уровня искусства.

Я прибивал простынь к стене и рисовал не шариковыми ручками, как Стас, а принтерными чернилами. Рисовал на черной ткани. Белых чернил не было, и я вытравливал изображение хлоркой, и в результате работа была похожа на негатив как в фотографии.

Когда я жил в Белозерке, устроился на строительную фирму «Еврокласс». Мы строили магазин «Эльдорадо», разбирали полностью гостиницу «Киев», и когда лазили на чердаке, я увидел старые афиши, видимо — из кинотеатра «Украина». Краска с них уже обсыпалась, но холсты остались. Нарвал холстов для работы полный рюкзак, ведь это все равно никому не надо было. Выстирал афиши, натянул на подрамник.

Тогда холст нельзя было купить в магазинах. Художникам давали краски и холсты, если они члены Союза художников. Материалов не было, и остальным можно было рисовать разве что углем на бумаге.

 

Саша Печёрский снимает свою картину со стены, чтобы показать Лене Афанасьевой, Белозерка, 2000-е, Фото Стаса Волязловского предоставлено Grynyov Art Collection,

 

Когда работал на стройке, начались проблемы со здоровьем,  пошел в больницу, и оказалось, что у меня легкая форма туберкулеза — видать, в тюрьме прихватил.

Меня положили в стационар и отрезали часть легкого. Когда я лежал там, мне надоели плачущие старики в палате. Я привез с собой холст, и начал рисовать тетичек-врачей.

В Белозерке мы серьезно рассорились с мамой, и решили переехать в Херсон — в дом, в котором я родился и вырос.

Это было начало 2011 года — время, когда я уже чувствовал себя художником. Стас помог договориться в «Малой галерее Мистецького Арсенала» о нашей с Печерским совместной выставке.

 

«Выставка картин неизвестного художника», холст масло, 2003

 

Мою работу, написанную в больничной палате, сфотографировали и разместили на билбордах по Киеву с подписью: «Выставка картин известных художников «Южні барви». Эту картину у меня купила галерейщица Лилия Тимошенко — молодая, симпатичная. Она работала в «Мистецьком Арсенале». Мне она понравилась, и я ей подарочек передал в Киев — вырезал скифскую бабу из крымского камня.

Скульптуры я начал вырезать еще в Белозерке. Мне это нравилось делать. Так что Белозерка была творческим местом.

Я вернулся в Херсон в свой дом спустя 10 лет. Тут уже никто не жил. Он был убитый в хлам, заброшен, иногда там жили бомжи. Мы все расчистили, начали делать ремонт, и делаем его по сей день.

 

Саша Печёрский в студии на фоне картин объединения «Саньки», Белозерка, 2000-е. Фото Стаса Волязловского,предоставлено Grynyov Art Collection

 

Приехав в Херсон, я в комнатке сделал себе рабочую стенку, и нарисовал работы хлоркой — Гагарин, Лепс, Бони и Клайд. В то время меня перло рисовать хлоркой и маслом.

Саша Печерский познакомился в Херсоне с местным ресторатором, который открыл огромный ресторан «Платон». Туда надо было сотни картин. Сашка снял в Херсоне квартиру и рисовал. Он  познакомил меня с заказчиком, и мы ему писали очень много картин. У нас появилось больше возможностей с материалом, хорошими красками, холстами. Так творчество начало меня кормить.

До того момента я зарабатывать мог, расписывая школы, садики, магазины. Ремесленная работа, где ты можешь заработать, но кроме того еще и наслаждение получить.

Потом мы познакомились с Леной Афанасьевой. Она сказала, что есть проект. Привезла тряпки в Белозерку, и мы рисовали на них тему проекта «Детские страхи». На тряпках мы сделали с Печерским первую выставку, стали вливаться в херсонский движ художников, и нас начали в Херсоне узнавать.

В общении со Стасом Волязловским и Славиком Машницким у нас менялось мировоззрение, мы росли как художники.

Все что делалось, мы называли «дешевым херсонским искусством», для которого не нужны были дорогие масляные краски. Ты мог пойти купить тряпку в секонде и на ней рисовать шедевр.

 

«Ангельская скромность», ткань, хлорка, 2014

 

В художественных школах учат истории искусств, а я занимался самоисследованием, хотелось быть более профессиональным художником. Меня постоянно подталкивали идти зарабатывать деньги, а я не хотел идти работать на завод, понимал, что картинами можно заработать. Делал попытки стать коммерческим художником, уходил от наива и менялся в плане конъюнктуры рынка, делал вещи осознанные, продуманные.

Я рос как художник — из примитивного, превращаясь, если можно так сказать, в профессионального. Я не считаю себя профессиональным художником, просто для меня художество — это целый смысл жизни. Не представляю себя не художником.

Если удается продать картину, это же нормально. Если  предлагают купить картину — это новая жизнь самой вещи. У картины начинается своя история после того, как художник ее закончил. Она потом кому-то подарилась, у кого-то купилась, перепродалась…

 

«Бенкси «Растворилась», холст, масло, 2018

 

Помимо того, я начинал понимать, что картина несет колоссальный элемент энергетики. Когда-то нарисовал маслом на холсте сюжет: сидит в джипе мордоворот, стоит проститутка, опершись ногой о стену, неподалеку возле столба стоит девочка на одной ноге с костылем, просит милостыню, и все эти бедные работают на наглую морду мордоворота. Картина с социальным подтекстом.

Я смотрел на эту картину и понял, что такие депрессивные работы лучше не рисовать, потому что они могут передаться твоим детям. В момент озарения я выскочил во двор, схватил топор, изрубал картину, облил бензином и спалил. Понял, что мне не хочется рисовать злые картины о плохой жизни.

Можно мир чуть-чуть улучшить своим творчеством, а иначе — кому нужны твои страхи. Я понял благодаря опыту жизни, что для меня правильно.

 

Выставка в «Урбан Саду», организованная Леной и Максом Афанасьевыми, работа «Автопортрет», холст, масло, 2010

 

Когда-то выхватил фишку, если не знаешь, что рисовать — рисуй художников. И нарисовал много портретов художников.

Когда жил в Белозерке, мама уговаривала нарисовать Элтона Джона. Она была его фанаткой. Я отказался, и уже когда мамки не было, в память о ней нарисовал то, что она хотела — Элтона Джона. Мы пытались картину подарить Элтону Джону, сняли видео, как я ему ее дарю. Серьезно тогда включились в эту тему, как в проект. Где-то есть это видео, как я сижу, рассказываю историю про маму и говорю, что хочу подарить картину Элтону в память о маме.

В теме тряпочек, благодаря Стасу, я чувствовал кайф. Кроме того, что это дешево в плане материала, это было очень интересно. Я понял, что тряпочки — они разные, фактурные, разной давности. Это материал со своей отдельной историей.

 

«Баския», ткань, масло, 2003

 

Понял, что мои портреты могут покупаться. Нарисовал Энди Уорхола. Славик и его друг Саша Евстафьев сделали арт-промоушен «Машницкий и Евстафьев» и провели несколько выставок. На фабрике, в огромном центре сняли зал. Я вывесил среди прочих своих работ и Энди Уорхола. Подходит чувак и говорит, что эта картина не для Херсона, в Америке бы ее купили. Сказал и ушел. Потом Саня Евстафьев пробивает тему через eBay. Мы пофоткали пару первых работ и он отправил на eBay Энди Уорхола.

 

Энди Уорхол, ткань, масло, авторский повтор, 2020

 

Через три часа чувак лет 60-ти из Чикаго проявил желание ее у нас купить. Пытался сбить цену на работу. Как раз дело было под Новый год. Я сказал, скидывать цену, потому что если зажмем сейчас, потом не пойдет.

Потом тот чувак разоткровенничался, рассказал, что знал лично Энди Уорхола, что  был его другом. Энди ему подарил свой автопортрет. Он присылал фото работы Уорхола. Рассказал, что мою картину вставит в рамку и повесит на стену рядышком с автопортретом возле кожаного диванчика.

Ему понравилось, что я в работе использовал очень редкое портретное фото Энди. Фотограф его отснял в двух состояних: грустном и умиротворенном. Я взял то, где Уорхол веселый. Фото называлось «Мир вашему дому», и я так и назвал свою работу.

 

Портрет Элтона Джона «Мир вашему дому», мешковина, масло, клей, 2018

 

Мы сообщили, что эта картина сделана на тряпочке, которой больше ста лет, что это старый платок с вышиванками моей бабушки.

Когда он заказал мастеру натянуть работу на подрамник, она начала трещать по швам, а тот за работу мастера выложил 500 долларов. Покупатель написал нам, что мы ему подсунули фуфло.

А если о тебе пишут на eBay отрицательный отзыв, то ты автоматом слетаешь с торгов. Саня ответил ему, что художник делает работы на старых тряпках или их специально старит.

Тогда клиент отправил мою работу на экспертизу в Нью-Йорк, к своему другу — эксперту по наивному искусству. Мы потом нашли через интернет этого эксперта — реально он эксперт по гипер-наивному искусству, которое мы и сами не видали.

Через месяц покупатель пишет: «Ребята, извините, мне пришел ответ, сказали, что это офигенное произведение искусства, что они даже не понимают, как это сделано». А там я подтравливал хлоркой, тушью и чернилами рисовал – была смешанная техника.

Он нам мощную рецензию дал, что мы — реально крутые художники, и мы задружились. Это, конечно, подбадривало.

 

«Призрачный Энди «, мешковина, масло, клей, 2018

 

После этой истории мне позвонили и сказали, что знают о моем творчестве, спросили, можно ли у меня купить картину. Приехали три чувака, вижу –серьезные, то ли бандиты, то ли менты. Оказалось — наши херсонские прокуроры. Они за моим творчеством в фейсбуке наблюдали. Мне понравилось в них то, что в их глазах был виден интерес к творчеству, они не пришли вымутить у меня что-то за бесценок, а пришли с конкретной целью — посмотреть хлорочку. Им нужен был подарок одному серьезному чуваку. Я показал Шевченко — сурового, написанного хлоркой. Спросил — кому подарок? Они ответили: «На день рождения Луценко от Херсона. Он тоже любит искусство, у него есть коллекция». Потом через несколько лет в какой-то газете прочел: «Портрет Шевченко Александра Жуковского, написанный хлоркой, подарен в Донецкий музей искусства».

 

«Т.Г.Шевченко» ,ткань, масло, 2017

 

Есть одна психолог — тоже художница. Она передает свои картины в дар музеям. Мы со Славиком Машницким тоже подарили по картине Шевченко — одна моя картина есть в киевском музее Шевченко. Они нам в благодарность прислали письмо, сказали, что всем нравится Шевченко хлоркой и предложили сделать еще один портрет Кобзаря музею Еревана. И я сделал. Теперь мои портреты Шевченко есть в трех музеях.

Меня как-то спросили — почему меня прёт Шевченко? Я не знаю. Он – культовый персонаж украинский, брендовый даже. Он классный, был и художник, и поэт, и революционер.

 

Записано Натой Катериненко, 2020 г.

бачите помилку, пишіть сюди