Меню

ВАСИЛИЙ РЯБЧЕНКО О ВАСИЛИИ РЯБЧЕНКО

Поділитися сторінкою

Биография Василия Рябченко (Одеса) . Материал создан при поддержке «Українського культурного фонду».

 

 

Родился я в Одессе в 1954-году в семье художника-графика.

После фронта отец приехал в Одессу и поступил в Одесское художественное училище. На дипломном курсе он познакомился с моей матерью —студенткой педагогического училища. Ну а затем появился я. По словам родителей, первое время мы жили на улице Гоголя, в самом центре Одессы, но в связи с моим появлением хозяйка квартиры, у которой снималась комната, попросила искать другое жилье.

Сергей Васильевич и Ольга Степановна Рябченко – мои родители молодожёны | Фото из архива Василия Рябченко ©

 

Решить возникшую проблему помог соученик отца — сын капитана дальнего плавания. Он уговорил своего отца отдать на восстановление под жилье  —полуразрушенное строение во дворе, принадлежащего ему дома на улице Матросский спуск. С этой задачей отец и дедушка (отец моей матери) успешно справились.

Место, где мы поселились — это малоэтажный район Одессы, почти деревня — строения из камня «ракушняка», небольшие засаженные зеленью дворики, подвижные тени акаций, шелест листвы, отдалённые городские звуки, всё освещено и прогрето солнцем. По периметру — небольшие жилые строения, где жили родственники капитана, в каждом из которых своя внутренняя жизнь, порядки и иерархия. В этом маленьком домишке, где мы жили до 1959 года, просыпаются мои личные воспоминания.

 

1954 год | Фото из архива Василия Рябченко ©

 

Хотя мама говорила, что я был слишком мал, чтобы иметь воспоминания о том времени, но я помню три комнатки — одна из них большая с двумя окнами, возле них — стол, в углу крашеный с потёками морилки шкаф, к нему примыкает этажерка, на которой стояла радиола «ВЭФ Аккорд» —гордость семьи. Дальше «роскошная» кровать с шишечками, на кровати — порядок, накрахмаленное бельё и скульптурно водружённые подушки. На этой кровати мне было позволено барахтаться и нежиться только тогда, когда я болел. В пылу жара, глядя на зеленый «кошачий» глазок радиолы и на геометрический орнамент висящего у кровати коврика, меня посещали упоительные движущиеся трехмерные структуры, марширующие в бесконечность. Две другие комнатушки были отведены под кухню, в которой моим дедом (он был каменщиком) была построена печка — груба. Она давала тепло и на ней готовилась еда, другая была чуланчиком.

Быт семьи, чистота и уют, который создавала мама — все это привнесло в мою жизнь некую тягу к комфорту.

Я жил изолированной внутридворовой жизнью, других детей я почти не видел и играл с ними редко, лишь покидая двор, но на это нужно было получить разрешение. Скупой перечень моих игрушек — плюшевый собачонок «Пицык», штампованные машинки из жести с невращающимися колесиками (очень хотелось, чтобы вращались), вынуждал использовать воображение, изобретательность и создавать самоделки из деревяшек, железок, и прочей подвернувшейся под руку ерунды.

Два раза в неделю, на Матросский спуск на телеге с лошадкой приезжал старьевщик, оповещавший о своём прибытии криком. Покупал тряпьё, бумагу. Для детей у него были припасены глиняные свистульки, слепленные и раскрашенные им самим. Они были славные, их раскраска никогда не повторялась, и поэтому было трудно выбрать единственную. Стоили три копейки.

 

Одесса, Матросский спуск, 1955 (слева собачка «Жулька») | Фото из архива Василия Рябченко ©

 

Я был единственным ребенком во дворе, а моим основным окружением — женщины. Эти женщины были одеты в длинные до пят цветастые халаты —одесская мода того времени. Для них я был живой игрушкой. Стоило мне появиться во дворе, и я попадал на руки одной из них — то одна побавится, то другая. Пребывать на чужих руках и слушать сюсюканье было не для меня. Я был «серьёзным и самостоятельным», у меня были свои планы и интересы, я всегда был чем-то занят и никогда не скучал.

Моим дворовым приятелем была собачка «Жулька» породы пинчер, которая принадлежал жене владельца дома и являлся гордостью двора. Однажды, когда я тайно вышел на улицу, собачка увязалась за мной, вышмыгнула со двора и в ходе моих гуляний потерялась. Ее долго искали всем двором, прошли весь мой маршрут, заглядывая в каждый двор, но так и не нашли. Я очень переживал и это было видно, поэтому я был прощен.

 

Село Краснознаменка, летняя кухня, 1978 | Фото: Василий Рябченко ©

 

В деревне, где жили родители моей мамы, я бывал часто и мне там очень нравилось.  Воспоминания о ней до сих пор греют душу.

Для дедушки и бабушки я был любимцем и «божком», причем капризным и эгоистичным. Мне позволялось все. Благодаря их любви я получал такую степень поддержки и свободы, о которой можно мечтать.

Мне нравилась жизнь деревни. Деревенский быт я видел вживую, а не на картинках, где изображены домашние животные, был волен гулять по окрестным холмам и глубоким оврагам. Мне нравились люди деревни. Там я начал обращать внимание на изменения, которые происходят с предметами, тканями, фактурами под воздействием времени, придавая им загадочной привлекательности и благородства.

В 1959 году отец, который до этого очень удачно выставлялся на выставках и поступил в Союз художников, совершенно неожиданно получил двухкомнатную квартиру в новом ведомственном доме на ул. Чкалова №1, ныне Большая Арнаутская.

Двор был огромный, его ежедневно наполняла разновозрастная детвора из трёх больших, стоящих по периметру домов. Было с кем поиграть, появились друзья и приятели.

 

1959 год. Двор на Чкалова 1, ныне Большая Арнаутская | Фото из архива Василия Рябченко ©

 

В следующем году, раньше, чем было положено, меня отправили на учебу в школу № 101.

Школу я не любил. Отношения с одноклассниками были взаимно безразличными, в отличие от многочисленных дворовых приятелей, у которых я был в авторитете и закопёрщиком многих игр. Я много и увлеченно читал, в основном о приключениях и путешествиях, любил фантастику, сказки и легенды разных народов. Любимой книгой, которую я знал почти наизусть, стала «Мифы и легенды древней Греции», что оказалось полезным, когда начал изучать историю искусств.

Чтиво возбуждало моё воображение, так, начитавшись Жюль Верна, я начал делать иллюстрации, используя редкие в то время цветные фломастеры, а обнаружив в осыпи берегового склона огромную кость, я вдохновил своих дворовых приятелей на раскопки «динозавра». Раскопки длились почти все лето, количество выкопанных костей было внушительным, все они были маркированы, пронумерованы и уложены в ящики. Возвращаясь с раскопок, мы спорили, в какой из музеев передать нашу находку. Край этому был положен в один день, когда на нас, рывшихся в котловане раскопа, вывалили груду вываренных, ещё теплых костей, из санаторской столовой.

Я всегда чем-то был занят, читал, фантазировал, рисовал, лепил, клеил и даже шил, но никогда не думал, что буду художником, хотя с интересом наблюдал за работой отца. Мне особенно нравились его рисунки, неперегруженные и воздушные, они прекрасно передавали настроение солнечного или пасмурного дня, я был впечатлен этим и не мог понять, как он этого достигает.

 

Село Маяки. Игра в индейцев на берегу Днестра, 1964 | Фото из архива Василия Рябченко ©

 

В качестве будущей профессии я рассматривал три — путешественник, врач и океанолог. Но я жил в «доме художников», а традиция дома требовала появления продолжения династии. Дети всех, живших в доме, и многие их внуки стали продолжателями династий, я не стал исключением.

Так, параллельно с общеобразовательной школой, я ходил в художественную. Там учили рисунку, живописи (акварель), лепке на основе академических методик. Помимо этого здесь серьёзно преподавали историю искусств — были даже экзамены. Мне было интересно, появились приятели, с которыми я занимался одним и тем же делом.

В 14 лет покинул нелюбимую школу и поступил в художественное училище им. М.Б. Грекова, где я попал в новую, близкую и комфортную среду. Группа, в которую я был зачислен — разновозрастная, и состояла из очень способных и талантливых ребят, но особыми способностями был наделен Володя Теодор, нынешний отец Зинон — иконописец. Именно он задавал уровень для всей группы. Это было стимулом, мы постоянно работали. Занятия не заканчивались с последним звонком. Вечером мы собирались снова на «вечерний рисунок», где могли работать до 11 часов ночи. В перерывах устраивали чаепития (электрочайник мы купили в складчину, стаканы и ложки умыкнули в столовке).

 

Одесское художественное училище. Одногруппники. Обход (Снизу вверх: Елена Гавдзинская, я, Володя Лиманец, Виктор Татаренко, Володя Теодор, Сергей Светлов, Олег Хитряк | Фото из архива Василия Рябченко ©

 

Володя Теодор, Николай Спивак и я пользовались благосклонностью заведующей библиотекой. Откликнувшись на ее просьбу помочь в переносе книг и раскладке их на полки, мы получили доступ к замечательным, скрытым от остальных, фондам библиотеки. Эта возможность оказалась очень важной. В библиотеке хранились издания начала прошлого века, французская периодика по искусству вплоть до 20-х годов ХХ века, в них были «картинки» с работами Пикассо и Матисса и многих других. Это было искусство другое по форме и содержанию, оно не было таким страшным и разрушающим, как нам рассказывали.

С преподавателями по специальности нам везло. Первый курс вел Владимир Васильевич Криштопенко, восторженный эстет, способный, вскочив на стул и указывая перстом, закричать: «О ля-ля! Все сюда, смотрите, какой «перламутровый бличок» на работе у Лиманца появился!». Было весело.

Владимир Васильевич создавал необычные и парадоксальные натюрморты в отличие от натюрмортов, которые ставил на параллельном курсе член Союза художников и парторг училища, в которых присутствовали красный флаг, томики с сочинениями Ленина, или иные идеологически правильные атрибуты.

На двух последних курсах нашу группу вели очень грамотный преподаватель традиционной школы Дмитрий Дмитриевич Егоров, и живопись — колоритный и харизматичный (герой многочисленных училищных баек) директор училища Василий Петрович Соколов.

 

Василий Рябченко. «Автопортрет», 45 х 35 см, холст, масло, 1974

 

В год окончания училища я поступал в Киевский художественный институт, но не прошёл по конкурсу, и об этом не жалею.

В течении двух последующих лет я поступал в Ленинградскую Мухинку (Высшее художественно промышленное училище им. Мухиной). Мухинка на то время считалась «левацким» учебным заведением, где гуляли вольности и не придерживались тотального академизма.

Я планировал поступить на факультет монументальной живописи, конкурс на который был нереально высоким. Благодаря содействию и опеке дочери одесского художника Геннадия Малышева — Ларисы, которая училась на преддипломном курсе этого факультета, а также ее мужа Михаила —выпускника Мухинки, меня определили вольным слушателем в группу третьего курса, где работая со студентами, я готовился к поступлению.

 

Василий Рябченко. «Натюрморт», холст, масло, 1975

 

Наблюдая за работой студентов, я открывал для себя новые возможности в работе с формой, пластикой, цветом, фактурой. Благодаря великолепной библиотеке, я имел доступ к новейшей информации о современном искусстве: дизайне, архитектуре, живописи. Ну, и публика совершенно другая —богемная.

Свою первую постановку «Девушка с экзотической внешностью в широкополой шляпе», я написал, применив новые для себя принципы так удачно, что преподаватель и студенты группы восприняли меня серьёзно.

Писал в основном портреты, рисовал обнажённую натуру, занимался композицией, всё это ограничивалось временем, которое отводилось на вступительном экзамене.

В музеи, особенно в Эрмитаж, я ходил при любой возможности. Там я набрёл на залы Византийской мозаичной иконы и был поражён её совершенством, а также залы с искусством Востока, которое оказало на меня сильное влияние. В те времена в Питере было много выставок, в том числе, привезенных из-за рубежа. Помню масштабную великолепную выставку французского гобелена в Эрмитаже, где меня поразили гобелены Жана Люрса. Я жадно поглощал информацию и обрабатывал впечатления от увиденного, услышанного и прочитанного. Мне многое, порой крайне противоположное, нравилось, я был всеяден и это меня не смущало.

Пока я учился в одесском училище и был в Ленинграде, не догадывался, что в Одессе есть параллельное движение — художники нонконформисты.

С ними я познакомился, благодаря Валентину Хрущу, с которым впервые встретился в мастерской отца, где я в это время работал. По словам отца, Хрущ был «талантливым леваком», его ценили самые мощные и авторитетные художники Одессы.

 

Валентин и Вика Хрущ, 1979 | Фото: Василий Рябченко ©

 

Мои работы Валентину понравились, а увидев мои фотографии, он сообщил, что тоже интересуется фотографией, но снимает довоенными, в основном, немецкими камерами.

Мы стали дружить, я часто заходил к нему в гости. Они (Хрущ, его жена Виктория и маленький сын Дима) жили просто, практически без удобств, квартира — она же мастерская, состояла из трех помещений и лишь в одном было большое окно. Но их квартира была местом постоянных встреч творческой интеллигенции, на которых велись дискуссии, обсуждались книжные новинки, фильмы, музыка.

Вернувшись в Одессу в 1975, я начал регулярно участвовать в выставках, в 1978 стал членом молодежного объединения Союза художников. Этот статус позволил обзавестись моей первой мастерской в полуподвале дома 28 на тихой Институтской улице. Хрущ часто захаживал в гости и мы вместе рисовали или фотографировали.

 

Автопортрет с Володей Наумцом в мастерской на Институтской 28, 1980 | Фото: Василий Рябченко ©

 

Заметив, что в своем желании сделать «совершенную» работу, я записываю вполне готовую, он посоветовал мне не делать этого, а начинать другую с учетом появившихся идей. К сожалению, у меня это не получается до сих пор. Практически под всеми моими работами есть несколько других записанных.

В это время пришел конец моей многолетней отсрочки от армии, и меня начали по два раза в год вызывать для прохождения медицинской комиссии и призыва. В 25 лет идти в армию уже не хотелось, поэтому я поступил на художественно графический факультет Одесского пединститута.

Уже в момент поступления и сдачи экзамена по специальности начались мои знакомства с людьми, общение с которыми во многом определило мою дальнейшую жизнь, как художника. Это были красавец Андрей Манько, а также совсем «зеленые» и робкие Саша Ройтбурд и Сергей Лыков.

 

Выпускная группа художественно графического факультета Одесского педагогического института им. К.Д. Ушинского, 1983 | Фото из архива Василия Рябченко ©

 

Мы все поступили. Но учились сначала в разных группах. Проучившись полтора семестра, у меня возникли разногласия с преподавателем специальности, из-за чего я перестал посещать его занятия и оказался на грани отчисления. Спасая меня, мои новые друзья обратились к Валерию Арутюновичу Гегамяну, своему преподавателю, и попросили принять меня в свою группу.

Он, на удивление, легко согласился. Потом он сам дал этому объяснение, сказав мне, что таким образом он отблагодарил моего отца за оказанную им помощь в непростой период его переезда в Одессу.

Учиться у него было интересно и полезно, он был великим педагогом и рисовальщиком. Его методика рисования была разработана им лично, она была продумана, убедительна и прекрасно аргументирована. Он рисовал вместе с нами. Помню, как на склеенной из рулонной бумаги шпалере внушительного размера, он рисовал углем экарше Гудона — это было нечто завораживающее, рисуемое походило на кристалл, который с каждым днем приобретал новые грани, каждый этап рисунка выглядел законченным и самодостаточным произведением.

 

Валерий Гегамян, 1980-е | Автор фото: Виктор Сикора

 

К окончанию учебы мои друзья тоже начали участвовать в выставках и имели успех. У нас сформировалась своя группа: Ройтбурд, Лыков и я.

В этот период я познакомился с Леночкой, моей будущей женой и матерью наших троих детей. На момент знакомства она была студенткой театрально-художественного училища, ходила с папкой и карандашиками, и делала зарисовки. Её манера одеваться, прическа — длинные распущенные волосы с несколькими заплетёнными тоненькими косичками, говорили о том, что это потенциальная богемная тусовщица. Нас познакомил мой приятель, который увидев девушку, рисующую на улице, пообещал ей встречу с «настоящим» художником. Знакомство состоялось в моей мастерской, и с этого момента мы вместе.

 

Василий Рябченко. «Отказ от благодати», 200 х 300 см, холст, масло, 1989 (утеряна)

 

В 1987 году я вступил в Союз художников Украины.

Выставочная деятельность в Одессе и по всей Украине проводилась по линии монополиста — Союза художников. Как правило, это были тематические выставки, посвященные датам. Исключением были «молодежки». Именно на них проявились имена молодых художников и «искусствоведов», которые в последствии определили движение и поворот от искусства, обслуживающего идеологию к его современному состоянию. Это было замечательное время, рушились табу, открывшиеся горизонты и возможности свободы самовыражения опьяняли.

Наша одесская группа довольно естественно вошла в состав так называемой «Нової хвилі», благодаря проведенным в помещении Одесского художественного музея резонансным выставкам: «После модернизма 1» и «После модернизма 2», а также «международной» выставке «Новые фигурации» в Одесском литературном музее.

 

Василий Рябченко. «Берег невыявленных персонажей» (диптих), 200 х 400 см, холст, масло, 1989

 

Эти выставки активно посещались, равнодушных не было — одни хвалили и благодарили, другие негодовали, обвиняя художников в том, что мы делаем страшные, брутальные по форме и содержанию, негативные картины.

В 1990 году наша одесская группа участвовала в выставке «Вавилон», которую организовал Марат Гельман в Доме Молодежи в Москве. Это была крупная и знаковая выставка, где были представлены в основном украинские художники и частично молдавские. «Вавилон» оказался сильным раздражителем для «прогрессивных» московских коллег, их десант, возглавляемый и сгрудившийся вокруг Пригова, двигался по выставке, прерывая обход у некоторых наиболее раздражавших их работ. Отпускались шутки о том, что «запахло борщом» и т.п. Мы даже не предполагали такой негативной реакции. Московские концептуалисты и представители концептуального искусства одесской ветви восприняли нашу выставку достаточно враждебно.

 

Василий Рябченко. «Устрашение», 150 х 200 см, холст, масло, 1989

 

Но выставка была великолепна. Мы были молоды, веселы, довольны выставкой, с нами были любимые жены и невесты, мы хорошо проводили время.

Всё это происходило на фоне относительно мирного развода республик бывшего СССР. Хотя попытка отсрочить распад была. Ранним августовским утром 1991 года я проснулся от негромкой, знакомой и красивой, но мешавшей спать музыки. Я встал, чтобы закрыть дверь на открытую террасу моей новой мастерской на районе 16 Фонтана. Близлежащая балка и дали за ней были покрыты розовой ватой тумана, хит Чайковского «Лебединое озеро» разносился из рупоров ближайших санаториев и пионерлагерей. Я знал, что ничего хорошего это музыка не предвещает и включил телевизор —транслировали «Лебединое озеро». ГКЧП.

 

Одесса, 16 ст. Большого Фонтана. Леночка на террасе мастерской, 1990 | Фото: Василий Рябченко ©

 

Мастерская на 16-ой стала не только местом, где я написал мои лучшие работы, но и местом, где наша семья (я, Леночка и совсем маленький Степан — наш сын) поселилась на постоянной основе. Я снова оказался в «почти деревне», мастерская была новая и располагалась на большом земельном участке. С нами проживал кот Филипп и голосистый миниатюрный петушок, был свой сад с цветами и плодовыми деревьями, огородик, и в трёхстах метрах — море.

 

Василий Рябченко. «Пора цветения», 70 x 75 см, холст, масло, 1987

 

После «Вавилона» часть своих работ я оставил у Хруща на Беляево. Эти полотна большого формата были показаны двум организаторам крупного выставочного проекта, посвященного художникам еврейской диаспоры. Мои работы понравились настолько, что меня захотели сделать участником этого проекта, несмотря на то, что я не еврей, и даже думали, как на еврейский лад перевести моё имя и фамилию. Я согласился при условии, что не нужно будет делать обрезание и менять фамилию. В последствии к реализации проекта, который получил название «Диаспора», в качестве куратора был привлечён Леонид Войцехов, который вещал о «циклопически огромных» деньгах, которые вкладывались. Несмотря на это, каталог выставки так и не увидел свет. На память об участии в нем у меня осталось письмо с благодарностью от главного раввина СНГ — Шаевича. Работа участница — «Сусса и старцы» размером 2 х 2 метра пропала.

 

Василий Рябченко. «Сусса и старцы», 200 х 200 см, холст, масло, 1989 (утеряна)

 

Безусловно, очень важным не только для меня, но и для искусства Украины стал кураторский проект 1983 года Ежи Онуха «Степи Европы» в ЦСИ под Варшавой. Отбор участников происходил на основе поданных художниками предложений с описанием работы и ее концепции.

Специально для выставки я сделал свою первую инсталляцию «Качели для пеньков».  Подготовка к проекту длилась более года. За это время Ежи несколько раз приезжал в Украину и бывал в Одессе. Зная, что он занимается перформансом — неизвестным для нашей арт среды жанром, я убедил его провести первый в Одессе перформанс. Показ состоялся в съёмочном павильоне одесской киностудии.

 

Василий Рябченко. «Качели для пеньков», инсталляция, 1993 | Фото: Василий Рябченко ©

 

Надо заметить, что в украинском искусстве 90-х начали использовать новые технологии и медиа (конечно возможности были довольно ограниченными). Я начал делать инсталляции с использованием своих фотографий и фотофиксации инсталляций, которые импровизированно создавал, используя неодушевленные предметы и живую плоть.

 

© Василий Рябченко. «Иная», фото, 1995

 

После появления в Украине фонда Сороса — «Відродження», в Одессе на основе гранта была создана ассоциация «Новое искусство», основной задачей которой было формирование пакета групповых и индивидуальных проектов для получения грантов на их реализацию. Я одновременно подавал заявку на получение гранта для создания структуры под названием «Артлаборатория», которая должна была обучать, консультировать и предоставлять необходимую фото — видео-технику и компьютеры художникам для реализации их проектов, с последующим отчетом на проводимых выставках. Грант я не получил, но структуру создал.

 

Василий Рябченко. «Метод искушения», 180 х 170 см, холст, масло, 1990

 

С появлением института кураторства появилась новая форма влияния на свободу художника и его «дрессировка», основанная на принципе: сделай так, как я хочу и получишь то, что я тебе дам.

Многие художники забыли, что такое работать на заказ собственного «вдохновения». Они стали работать на кураторов, иллюстрируя их концепции, за возможность изготовить одобренную куратором работу и получить «славу» от участия в распиаренном проекте.

Параллельно начался период разобщения того сообщества художников, к которому я примыкал и с которыми сотрудничал. Цель была достигнута —идеи, которые продвигались группой, были адаптированы в социуме, группа расслоилась и начался индивидуальный путь каждого.

 

Василий Рябченко. Графический лист из серии «Принц», 65 х 50 см, бумага, смешанная техника, 1990-е

 

Мой сольный период нельзя назвать успешным. Вначале этого времени я ощутил себя одиноким и невостребованным.

У меня всего одна персональная выставка, но за цикл работ, показанных на ней, я был назван «Лучшим художником года» на первом Арт Киев (1996), получил статуэтку «Золотий перетин» и денежный приз к ней. Последнее было очень кстати, так как мы сидели на мели, а Леночка — моя жена, должна была вот-вот родить. Ради этого, собрав последнее, я отправился в Киев на вручение. Вручение было многолюдным и представительным, я получил долгожданный конверт, но он оказался пустым. Я был расстроен, и по-видимому это было видно настолько, что ко мне подошел Миха Ламперт и дал мне несколько новеньких стодолларовых купюр, попросив никому об этом не говорить, так как он был объявлен банкротом. Я не знаю, как сложилась его дальнейшая жизнь, но я ему безгранично благодарен.

 

Василий Рябченко. Экспозиция персональной выставки «Naked Dreams» в галерее «Blank Art», Киев, 1996 | Фото: Василий Рябченко ©

 

Уровень моего материального состояния можно описать фразой «то густо, то пусто». Но в определенный период была относительная стабильность и интервал между густо и пусто не особенно напрягал. Этот период был связан с заказной работой, получаемой при посредничестве Союза художников (именно поэтому туда все стремились попасть). Написав некоторое количество картин, типа «Вручение подарков передовикам колхоза», поясных портретов вождя, можно было пополнить свой бюджет настолько, чтобы свободно заниматься рисованием «для души», ездить и посещать выставки в Москве, Ленинграде, Киеве и Львове. Потом эта «лафа» рухнула и как бы пришел «рынок», художники стали зависимы от покупателей (в основном уезжавших на пмж), среди которых блуждали «списки» с именами тех художников, работы которых следовало покупать. Список возглавлял, кажется, Малевич.

 

Василий Рябченко. «Игры с персонажами», 90 х 85 см, холст, масло, 1991

Потом началась сложная и деликатная работа с «уважаемыми господами». Здесь приходилось держать уши востро, так как можно было не заработать, а стать должником. Помню знакомство и встречу с «негоциантом», который поработав на российском севере, решил перебраться на запад. Он попросил меня организовать встречу с нашей группой (приглашались и жёны), и теми, кого мы считали хорошими художниками, на которой он собирался сделать нам деловое предложение. Как правило, такие встречи и негоции проводились в «шикарных» кооперативных заведениях. Нас собралось человек 10, хотя как оказалось позже, мы могли взять с собой еще человек 30. Заведение под названием «Оулу» было снято полностью, играла музыка, столы, расставленные П-образно, ломились от еды и дорогущих диковинных напитков. Даже не приступив к деловой части — начали пить, гулять, петь и танцевать, разошлись под утро.

Вечером следующего дня я был приглашен на разговор с нашим новым, щедрым и радушным знакомым, он сообщил, что встречей очень доволен, но вынужден отлучиться недели на две, но за это время предлагает подумать над его предложением и принять решение. Предложение, которое последовало, могло нас — «хороших ребят» в ближайшей перспективе сделать долларовыми миллионерами. Предлагалось, что у каждого из нас он возьмет по 20 холстов и расплатится за каждый не деньгами, а шубой из отборного соболя по цене 15000 за каждую. Я рассказал о предложении, посчитали — полученный результат поразил и льстил, но предстояло вместо работы заняться торговлей мехами, правда у нас были жены …. Это было забавно.

 

Василий Рябченко. «Ныряльщик», 72 х 49 см, бумага карандаш, 1993

 

Для заработка, помимо искусства, приходилось заниматься подработкой — тут пригодились все навыки и знания, которые я накопил, изучая фотографию, черчение и начертательную геометрию, которой увлекался. Благодаря случаю, я стал заниматься архитектурой. Думаю, что архитектура — мое второе призвание. У меня есть много проектов, но большинство их не реализовано и существуют только на бумаге. Одних только музеев современного искусства — три, два из них для Одессы.

 

Василий Рябченко. «Большой этюд» — 16 станция Большого Фонтана (диптих), 150 х 300 см, холст, масло, 2013

 

В мастерской стараюсь бывать почаще, где пытаюсь завершить большое количество начатых, но не завершённых работ. Конечно, есть планы, обращенные в будущее, но начинать новые проекты не закончив начатые, воздерживаюсь.

Я живу и делаю свое дело в основном интуитивно, не рассудочно. Мне не нравятся проявления чересчур рационального, взвешенного и до мелочей продуманного. Меня интересует чувственность, но считаю, что искусство нужно разное, обращенное и к чувствам и к интеллекту. Я ценю свободу и честность высказывания любого художника.

 

Василий Рябченко. «Ловец»,180 х 160 см, 2019

 

Безусловно, мне интересна реакция на мои работы — её интерпретация зрителем, аргументированная честная критика, не связанная с «актуальными» тенденциями.

Я против революций, я за эволюцию и абсолютную свободу в этой эволюции. Мое внутреннее расположение и ориентация — бесконфликтность.

Василий Рябченко

Первое фото страницы: Василий Рябченко с женой Леночкой, 1985 | фотограф Сергей Тодоров

 

 

 

бачите помилку, пишіть сюди