Меню

ПРИДУВАЛОВА О ПРИДУВАЛОВОЙ

Биография Елены Придуваловой (Киев).

 

Родилась я 11 апреля 1960 года в Киеве. Детство прошло на окраине города — в районе Новой Дарницы.

Дарница тогда была в основном частным сектором – сельско-дачным районом, и моя детская жизнь проходила во дворе, в  бурном общении с детьми-сверстниками. Мы «проживали» все времена года на улице, начиная от зеленых абрикос и яблок весной, заканчивая барбарисом зимой.

Все было наше — лужи во время дождя, запахи сирени, громадные кусты «розовых» роз, черемуха, акации по дороге в школу…..

 

Елена Придувалова, 6 лет, Киев

 

Ощущение от места моего рождения — ни село и ни город.

Мы жили  в «сталинке», которую мои родители получили как раз к моему рождению. Наша Севастопольская улица в конце 50-х-в начале 60-х — была одна из первых улиц в Новой Дарнице с многоэтажками. Это было начало строительства современных домов в частном секторе.

С одной стороны улица вела на базар, где до войны была церковь, которую строил мой прадед. Каждую субботу, ещё лежа в постели, я слушала цокот лошадиных копыт и шум колес — люди на подводах везли на базар свои товары. С другой стороны улица выходила в лес, который был для меня всем – миром в котором я растворялась.

Летом мы с папой ездили туда на велосипеде за цветами, грибами, купаться на лесное озеро, а зимой — лыжи, горки, санки, снег, сосны……

Но самое главное, что возле леса жила тетя Шура — мамина тётя. Она жила во времянке, построенной своими руками после войны. Тогда дарничанам, у которых сгорели дома, выдавали под строительство участки. Сразу большой дом не построишь, поэтому строили временное жилье. Моя тётя так и не переехала в новый дом, привыкла к небольшой времянке с печкой. Там было теплее.

 

«Удар света», холст/акрил, 120х100 см, 2018

 

У Неё был большой сад с зарослями сирени, роз, пионов и  георгин, где можно было спрятаться и мечтать. А ещё невероятное количество котов и три собаки, воспитанием которых занималась я.

В этом всем я чувствовала себя предельно комфортно. Темные аллеи, старые деревья, запахи, луна в ночном небе, сад, вишни, из которых делалась наливка, яблоки, из которых делалось вино и зимы! Они были совершенно другими…

 

Георгий Придувалов и Зинаида Придувалова — родители Елены, 1960-е годы

 

До сих пор помню ощущение кристально сияющего снега и то, что сейчас уже не испытаешь — окоченевшие от сильного мороза щеки, руки, ноги.

Когда мы, замерзшие, наконец добирались до тети  Шуры, во времянке нас встречало тепло, печка, и  обязательно чуть-чуть наливки.

Лес — таинственное место, где можно было в любое время года уединиться, спрятаться, мечтать, о чем-то думать.

К тетиному двору приходили лисы, косули, лоси, залетали разные птицы. Это было счастье. Мир был открыт для меня.

В нашем доме было много детских книг, и меня можно было оставить на целый день. Я не скучала — перечитывала сказки, стихи, истории, рассматривала «картинки»

 

 

«Возле вокзала», холст/акрил, 100х120 см, 2018

 

Поскольку соседи и друзья моих родителей работали на радиозаводе и жили в коммуналках в домах, построенных пленными немцами, к времени застройки Новой Дарницы практически все получили новые квартиры в одном доме. Все друг друга знали и жили одной большой семьей. Это был бурный коктейль взаимоотношений, время удивительной общности и дружбы.

Киев как Вавилон заселялся разными людьми. Всех национальностей и разного социального уровня. Много людей приезжало из сёл искать работу на заводах. В нашем доме жил дедушка Викторский — говорили «шёпотом», что он дворянин. Были поляки, евреи, украинцы, русские…

Жители дома встречались, общались, зимой семьями отправлялись в лес на лыжи, практически в каждом дворе были залитые катки, где мы могли кататься на коньках, летом выходили на пикники.

Ближе к Красному Хутору было громадное поселение цыган. Мы с ними дружили, хотя относились настороженно, «они могут обмануть», говорили нам. На Дарницком кладбище есть большой отрезок площади, где похоронены только цыгане. Они строили дома, которые потом сдавали, а сами жили рядом в палатках.

 

Елена Придувалдова и ее подруга Лена Морозова в дарницком лесу, 1967

 

У меня интересная семья. По папиной линии род ведет свою родословную из Прибалтики, а до этого из Голландии. Мой прапрадед занимал высокий военный чин, и заседал до революции в Киеве в Думе.

Папина семья была большой — три брата и сестра. Моя бабушка Клава — папина мама, знала все о старом Киеве, как она говорила о «старой жизни», где, что было, как назывались улицы ранее, множество историй… Я приезжала к ней в гости, и мы бродили по старому Киеву. Он был для меня чем-то манящим, недоступным, городом-тайной. Наши с ней «гуляния» и сделали меня «киевлянкой».

Бабушка Клава водила меня старым заросшим Подолом —  Андреевский спуск, Гончары-Кожемяки, Большая подвальная. Она рассказывала: здесь был Михайловский монастырь, там — Десятинная церковь, Голгофа,  Шато-де-Флер. И мои ранние работы о Киеве — это миф о городе, которого больше нет.

Мамина родня держала пекарню в Дарнице, и почти вся погибла от тифа ещё до войны.

 

 

«Проспект победы», бумага/акрил, 100х100 см, 2013

 

Мама воспитывалась в атмосфере строгости. Ее отец погиб рано. Прошел первую мировую войну, работал на железной дороге и попал под поезд. Мамина мама была набожной, выросла в очень верующей семье, пела в церковном хоре. Умерла, когда мне было 4 года.

Я помню ее в ощущениях. Это абсолютная любовь ко мне. Бабушка была белошвейкой. У меня сохранилось пару платьев от нее. Она одевала всех вокруг. И долгое время это был главный семейный доход. Ее машинка «Зингер» кормила семью. У нас остались две бабушкины иконы. Остальные мама отнесла в школу, нельзя было держать в доме ничего религиозного.

Мама была математиком, экономистом. Она росла в достаточно противоречивой реальности – с одной стороны верующая мама, с другой — советская действительность, в которой она была активной участницей.

Папа работал в Министерстве торговли, и я считалась «блатным» ребенком. Он был творческим человеком, мечтал петь, поступал в консерваторию, но не получилось, увлекался рисованием.

 

 

Отец Елены Придувалов Георгий, 60-е годы

 

Внизу в подвале стоял его этюдник, холсты, старые, полувыдавленные  тюбики… Наверное запах этой старой масляной краски и повлиял на меня, «одурманил» на всю жизнь. Я решила: «хочу быть художницей».

Папа, как мог, помогал мне. Возил по студиям, хотел, чтобы я училась. Если бы не его вера в меня, мой путь был бы, возможно, другим.

Все мои друзья были его друзьями. Он любил быть с нами, хорошо готовил, угощал, поил-кормил и наслаждался нашим обществом. Папа прошел всю войну, но никогда не говорил о ней. Когда его не стало, я окончательно повзрослела.

 

«Дом культуры», бумага/гуашь, 62/86 см, 2007

 

В Киеве, в доме Оперного театра жила моя тетя Вита — папина сестра. Было очень интересно приезжать к ней в гости. Она всю жизнь пела в хоре киевской оперы. У нее дома можно было найти разные театральные штучки, наряды.

Театр был для меня и тайной и обыденностью. Я «выросла» в нем, пересмотрела все оперы и балеты по несколько раз, а на школьных праздниках, была в костюмах оперного театра. Тогда я хотела быть балериной и в мечтах представляла свою «красивую» сценическую жизнь.

А ещё мой любимый старший брат Вадим. Все, что я знаю о доброте — это он. Он дал мне ощущение семьи, защищенности. Я очень гордилась им.

Мама рассказывала, что когда я родилась, брат, увидев меня младенцем, утешал ее: «Ничего мама, не расстраивайся, мы будем её красиво одевать!»

 

Брат Вадим и Елена, 1966

 

Все моё детство связано с братом, который занимался мной, пока родители работали. Он любил чай и музыку, подбирал на пианино песни The Beatles. А когда ему купили Веф (рижский радиоприемник), он с ним не расставался. Мы слушали зарубежные волны. «Букорешту-Романия» до сих пор звучит в моей голове, как колыбельная.

Когда брат уехал учиться в Харьков, я считала дни, когда он приедет на каникулы. Мы шли встречать его на Дарницкий вокзал, он выскакивал из вагона, и моя жизнь снова становилась цветной.

С восьми лет я ходила на музыку в Клуб железнодорожников. Это бывший «маеток», вокруг которого располагался роскошный парк — всё, что осталось от дореволюционной жизни Киевского дачного района.

Вспоминая детство, могу сказать, что у меня всегда было двойственное отношение к времени и миру, который меня окружал. Некая щемящая убогость нашей жизни и рассказы моей бабушки о «старой жизни» шли как-то параллельно.

По натуре я больше интроверт, поэтому была занята больше собой.

 

«Велосипедная прогулка», бумага/гуашь, 62/86 см, 2007

 

С класса третьего я уже стала понимать, что мне интересно. Я очень хотела в студию рисования. Нам сказали, что очень хорошая есть в Центральном Дворце Пионеров. Мы с папой взяли мои рисунки, и поехали туда. Преподавала там Лога Адель Станиславовна — потрясающий преподаватель. Она тоже, как и моя тетя, была связана с театром, и мы рисовали много театральных эскизов. Впервые я почувствовала, что попала в свою среду.

Но не только это было важным для меня. До Дворца пионеров нужно было доезжать двумя трамваями, метро. Я добиралась на занятия  полтора часа в одну сторону, домой возвращалась чуть ли не к одиннадцати вечера. Выезд в студию — это было событие, путешествие в другой мир.

В общеобразовательной школе меня тяготили пионерская и комсомольская обязаловки. У меня были две подруги Оля Тракнова и Наташа Гикало, с которыми я поддерживаю отношения до сих пор. Мы вместе прогуливали уроки, вместе о чем-то мечтали. Мы создали совершенно другую среду, «для себя» внутри школы, и это нас в каком-то смысле спасало.

Для кабинетов литературы надо было периодически рисовать портреты писателей, и я с удовольствием этим занималась, чтобы меня не нагружали другой общественной работой.

 

Подруги Елены — Наташа Гикало (слева), Оля Тракнова, Елена Придувалова (справа), 1975

 

В седьмом классе стало ясно, что надо что-то менять. Два раза я поступала в Киевский художественно-промышленный техникум, и два раза меня валили на диктанте. Это было трагедией. Я рыдала, казалось, что мир закончился.

Но все не так просто в этой жизни. Если бы я тогда поступила, я бы не попала в РХСШ, куда я поступила в девятый архитектурный класс. Это изменило мою жизнь.

Я попала совершенно в другую среду, отличавшуюся от дарницкой. В РХСШ преподавали художники! Одно это слово приводило меня в трепет. Это был другой мир! из русифицированной дарницкой среды  (все, кто приезжал работать на заводы, «обязаны» были переходить на русский, чтобы повысить свой стасус) я попала в среду украинскую. В нашем классе учились дети из всех областей Украины.

 

Миргород, 2000

 

У меня есть подруга Марина Гринчак — гениальный художник, поэт, непубличный человек. Папа ее — поэт ВасильГринчак. Эта семья открыла для меня Украину. Это и литература, и поэзия, и село, в котором я до этого ни разу не была. Мы стали ездить к бабушке Марины — в Винницкую область, село Китайгород. Песни, разговоры, тёмные-тёмные ночи… И, конечно Борис Фирцак, его дом в Билках (Закарпатье), его родители, сёстры Ляля и Аня (у Ани мы всегда жили, приезжая во Львов) — все это стало важным на всю жизнь. Я «узнала», что живу в Украине.

 

«Пригородный вокзал», бумага/гуашь, 62х86 см, 2004

 

Экзамены в РХСШ у нас принимала Зоя Лерман. Она любила детей и никак не могла понять, почему нельзя принимать всех, кто поступал.

Это было удивительное время коллективного становления и взаимовлияния. Мы жили одной жизнью. Покупали книги в магазине «Дружба» и «Искусство» на Крещатике, ходили по букинистам и выискивали все, что можно было найти по искусству. Рисовали друг друга, много говорили о разных вещах. Была свобода, которую я не ощущала в своей жизни до РХСШ.

 

Елена Придувалова — первокурсница, 1981

 

Когда мне исполнилось 16 лет, семья решила переехать в центр Киева. Я не очень хотела этого, казалось, что потеряю свой мир. Но было ощущение, что что-то со мной должно произойти новое.

Готовясь к институту, я стала ходить в частную студию Ольги Ильиничны Крыловой. Именно она «открыла » мне цвет — мой главный инструмент.

Ну и, конечно, студия Саши Титова, где главное был рисунок. Это дало свободу руке.

 

Выпуск «Киевского государственного художественного института», 1986

 

Я не поступила в институт после школы, и год работала в универмаге «Украина» художником в цеху по оформлению витрин. Главным художником  была звезда оформительского искусства — Шереметьев Евгений Федорович. В 70-е годы на его витрины в ЦУМе ходил смотреть весь город.

Евгений Федорович дружил с Параджановым, и много рассказывал о нем. Его окружали хорошие художники, интересные люди из мира искусства и киношной среды. Для меня этот год работы был, как подарок, несмотря на то, что в то время свой провал при поступлении в институт я воспринимала как большую трагедию.

 

Елена Придувалова в РХСШ, 1979

 

Шереметьев относился к оформлению витрин концептуально — всегда придумывал какие-то истории, ходы. В цеху у него работали инженеры, которые создавали движущиеся объекты в витрине. Я попала в классную творческую среду. Мне повезло.

 

«Февраль. Вокзал», бкартон/акрил, 100х100 см, 2009

 

В Художественный институт поступила со второго раза. Поступила на сценографию, хотела учиться у Лидера. Это была хорошая школа. Мы читали хорошую литературу, обсуждали концепции спектаклей, тогда было время сильных театральных художников. Преподаватели Инна Быченкова, Игорь Несмеянов, по рисунку и живописи — Сергей Павлович Подервянский.

Потом Борис Егиазарян и его Армения, куда он пригласил нас. Это была зима — и вот на фоне черно-белых гор, храмов я увидела Минаса, армянскую миниатюру, взрыв цвета, жизни. Я вернулась, точно зная, кто я и куда «пойду».

 

Елена Придувалова и Марина Гринчак, 1980-е

 

Своей мастерской у меня не было. Мы  всё время переезжали. Снимали комнаты в старых отселенческих домах — Ирининская, Лютеранская, Хорива, Большая Житомирская — мои адреса.

 

Студенты  «Киевского государственного художественного института», 1984

 

Иногда возникали группы. Мы пытались объединяться  на основе общих задач, взглядов. Это был способ найти «своих». Мы «учили» друг друга. Самой важной для меня была группа «Синий жовтень», куда входили очень близкие мне художники (Алексей Аполлонов, Ахра Аджинджал, Алексей Белюсенко, Матвей Вайсберг, Борис Фирцак и я). Нас объединяла дружба и любовь к живописи.

 

Елена Придувалова, Алексей Апполонов и их дочь Лида Аоллонова, 1999

 

Не могу сказать, что влияние моих друзей как то сказывалось на моих работах, это было скорее творческой «подзарядкой». Мне всегда очень важно их «рабочее» мнение.

И конечно, решающей для меня была встреча с Алексеем Аполлоновым — моим другом и супругом. Он-художник, который постоянно меняется, всегда в поиске нового, самого выразительного на данный момент, и с ним не «скучно». Мы так долго вместе, что даже его молчание говорит мне всё, что он думает о моей работе. Его мнение «ведёт» меня в моих поисках.

А сейчас я в силу возраста подвожу итоги — перезагружаюсь.

 

Елена Придувалова

 

 

(Записала Ната Катериненко, 2020 год)

 

 

 

 

бачите помилку, пишіть сюди