Меню

ОБ ОЛЕГЕ ГОЛОСИЕ

Воспоминания Аркадия Насонова (Москва).

 

Четверть века, как его нет с нами. Он звонил ночью и говорил: «Лови такси и приезжай, я встречу, жду, очень нужно».

С Олегом мы познакомились в 90-91 году, не помню точно… нас познакомил Дима Лигейрос (поэт и художник из Одессы, бывший куратор галереи Риджина),  в то время сменивший теплое место галерейного работника на безумную жизнь сквотера в мастерских на Петровском бульваре. У нас с ним была общая мастерская , вернее, мы занимались общим , как сейчас говорят, «проектом». Проект «Игорный дом» занял два года 1990-1992.

Однажды Лигейрос произнес загадочную фразу «Слон сейчас в Москве». Вечером я оказался в мастерской Олега в Царицино. Помню там висела только что законченная работа с парусным кораблем, вокруг которого по воде расходились не круги, а квадраты. Там же был Саша Гнилицкий.

Ночь проговорили об искусстве, любимой музыке, литературе… Под утро, когда Гнилицкий и Лигейрос заснули, мы с Олегом отправились на прогулку.

Осень, туманный сырой рассвет. В то время полностью руинированная усадьба Царицино. Бутылка вина и косяк. Вскарабкались на самый верх. Крыши не было, перекрытий тоже. До сих пор с содроганием вспоминаю, как мы тогда ходили по заросшим мхом и маленькими деревцами стенам. Подружились сразу и навсегда…

Помню, как Слон с детским восторгом реагировал на то, что я видел «живого» Окуджаву. Как мне потом рассказал Саша Ройтбурд, он, оказывается, будучи подростком, специально приезжал в Москву, чтоб с ним увидеться, нашел где-то его телефон…

Вечером после Царицино, когда я проснулся дома, позвонил Слон, и сразу приехал ко мне. Рассматривали, расписанные мной стены комнаты. Хохотали. Слон с трепетом трогал гитару, на которой играл Окуджава. Он сразу обаял и влюбил в себя моих родителей. Вообще он притягивал к себе своей искренностью и кажущейся простотой.

Его хохот… Он мог завестись и хохотать несколько минут до хрюканья, и конечно же собеседник заражался и тоже не мог остановиться. А потом он мог моргнуть какой-то искоркой грусти в глубине глаз и стать очень серьезным. Чтоб расхохотаться снова. Это у него было. Такая не человеческая, а какая-то трансцедентальная грусть. Хохот и грусть одновременно, будто иллюстрирующие неоднозначность не только искусства, но и всего бытия вокруг.

 

Олег Голосий и Марат Гельман, 1991 (из архива Аркадия Насонова)

 

В следующий раз он приехал с Сашей Гнилицким к нам в сквот на Петровский бульвар. Во дворе происходила какая-то беспредельная дискотека. Пела пани Броня. Этажом выше над нами рычал завывал и стучал Гарик Виноградов. Мы с Лигейросом начали перестукиваться с ним, барабаня по обугленному несгораемому шкафу у нас в коридоре. Спустился Гарик. Мы застучали вместе. Прибежал какой-то мужичок, похожий на советского инженера с портфельчиком и в очках с толстыми линзами, попросил тоже молоток. Назвался жителем Колобовского переулка… В об щем, дело закончилось факельным шествием и приездом наряда милиции. Весь это беспредел наблюдал Слон и Гнилицкий. «Это , конечно круто, но как вообще вы тут живете…? » — сказал Слон, глядя на меня округленными от удивления глазами. «Приезжай к нам в Киев…»

На следующий день я провожал его на вокзале. (он всегда уезжал и приезжал с неподъемным рулоном холстов. Слон был сильным. Был слоном, он закидывал рулон как бревно на плечо и нес его, не сгибаясь).

Вскоре я приехал к нему в Киев, в сквот на Парижской Комунне. Это был дикий контраст по сравнению с нашей жизнью. Огромные светлые комнаты с высоченными потолками с барочной лепниной. У нас темный, сырой подвал с закрашенными окнами и обожженными пожаром стенами.

А тут… Расслабленная жизнь. Гамак на балконе. Саша Гнилицкий приходит с утра с уже готовым косяком. Утренний чай. На улицу выходим, как есть — в тапочках и халатах. Слон в розовых очках. Цветут каштаны. Днем заходим в ресторанчики, где проходят неспешные медитативные семейные обеды. Походы на Сенной, местный блошиный рынок…

Тогда все любили белые рубашки, которые там же и покупали . До сих пор у меня хранятся несколько сувениров 60-х годов, подаренных Олегом в те дни. Пластиковый пьедестал. На нем — синяя прозрачная волна и человек под ней (похоже на раннюю работу Гнилицкого.)

Помню, как долго хохотали, увидев набор самодельных стелек, вырезанных из детских журналов, с утятами и ежиками и простроченными по краям. Купили и решили сделать посвящение Медицинской Герменевтике.

В первый же день Олег повел меня знакомиться со «всеми обитателями сквота: с Макcом Мамсиковым  Ильей Чичканом, похожим тогда на солиста немецкой рок-группы, с Юрой Соломко, Сашей Клименко… Вечером Олег привел в гости к товарищу по институту Василию Цаголову. И кстати, я встретился совсем недавно с Павлом Керестеем, которого не видел с тех лет… и когда я упомянул Слона, глаза его как-то сразу изменились. Видимо со Слоном всех связывали какие-то очень теплые и очень личные отношения. Я думаю всех, кто знал Слона, объединяет какой-то золотой невидимый пунктир его хохота и его грустная искорка в голубине глаз.

Тогда, в Киеве я увидел, как они с Сашей Гнилицким работают. Приступами… Огромные форматы. «Картинки» — как они их называли. Большими кистями, пуская в ход и тряпки и все, что есть под рукой. Это было время, когда я совсем забросил живопись. Я раздал свои картины — какие-то в подарок, некоторые отдал соседям в сквоте, просто записывать их сверху, какие-то просто уничтожил. Сознание было занято совсем другим.

Но здесь, вернее — там я, вдруг, почувствовал совсем другое отношение к живописи, не как к картине, а как к средству создать зыбкий мерцающий образ, который остается на сетчатке, когда вас ослепляют вспышкой в темноте. И вот этот образ западает в вас, во внутреннее зрение, независимо от того — открыты глаза или закрыты. Такое было ощущение от их живописи и от живописи Олега в частности, особенно поздней. Я говорю поздней, а на самом деле — за год он проделал такой скачок от себя прежнего, на который другим требуется вся творческая жизнь.

 

Комиссарский бланк Олега Голосия

 

В 1992 летом я съехал из сквота на Петровском и летом стал жить у Слона на Коломенской в мастерской, снимаемой для него галереей Риджина. В то время мы с Таней Деткиной занимались документацией только что созданной Облачной Комиссии, и Олег стал одним из первых ее комиссаров с документом под номером 4. Он был рад. Прыгал и хохотал.

Я спал у него на подушке, набитой марихуаной. Слон был большим, как полагается быть слонам… если покупал шампанское то ящик, если траву, то чтоб хватило набить подушку. Мы много гуляли в то лето в Коломенском парке, ночами сидели у воды. Днем ходили по местным букинистическим лавкам и притаскивали вязанки книг. Из некоторых резались коллажи, какие-то я использовал для графики, какие-то Слон для живописи.

Кстати я тогда нашел картинки в журналах для нескольких его работ. Ежедневные подарки друг другу. Какие-то обязательно идиотские. Помню, я купил накануне приезда Слона две книги — одну про Сахару (с ярко оранжевой обложкой) положил в морозилку, а про Арктику с изображением льдов поставил на плиту (потом она случайно загорелась.) Книга про Сахару так и осталась жить в морозилке.

 

В мастерской Олега Голосия. Аркадий Насонов и Татьяна Деткина оформляют Олегу документ Облачного Комиссара № 4. 1992 год. Фотограф Олег Голосий

 

В одну из первых ночей в мастерской, Слон долго извинялся, а потом предупредил, что если вдруг ночью он будет случайно прижиматься или обнимать, то не надо воспринимать это как сексуальное домогательство, а надо просто разбудить, просто ему может сниться, что он сейчас вместе с Лерой.. Я расхохотался и спросил почему? Слон рассказал про случай, когда к нему в гости приехал какой-то художник с Трехпрудного и, напившись, они легли спать. А утром этот художник посмотрел серьезно на ничего не понимающего Олега и сказал, извини Олег, я вообще не по этому делу…

Я сейчас пишу эти строки и вижу захлебывающегося от хохота Слона. Он показывает свою работу и хохочет. «Это как бы такое…» — и снова хохот. Или я показываю ему что-то свое, он взглянет серьезно мне в глаза и расхохочется. Иногда он делался очень серьезным. Помню, с детской непосредственностью спросил у Соболева: «Андрюша, скажи честно, ты знаешь что такое дискурс?

Когда ему нужно было работать, в его глазах появлялось жалостливое, извиняющееся выражение (он боялся обидеть). Тогда он говорил: «Знаешь, я должен побыть один. Приезжай завтра утром». На утро могла быть готовая работа или две. Так было и в последний раз, когда я его видел. Он собирался в Киев, я помогал ему скрутить работы — автопортрет на скале с пистолетом и работу, которую я позже нигде не видел — поезд и блики от закатного света на рельсах.

Летом 1993-го мы сняли 4 комнаты в большой комуналке на Чистых прудах. Я, Андрей Соболев, Володя Федоров и Олег. Коммуналка была помимо художников заселена алко-бомжами, поэтому обстановка была довольно криминогенная. Так уж случилось, что ее опечатала милиция, и мне пришлось забирать пожитки Слона в его отсутствие, а именно — 20 метров грунтованного холста. И вот так с легкой подачи Олега я попробовал снова писать картинки и втянулся. Позвонил Олегу в Киев: «Ты знаешь я стал записывать твои холсты». Он удивился. — «Да, Приедешь посмотришь… Будешь первым зрителем.» Я ждал его реакции. Мне действительно было очень интересно , что он скажет. Но этого уже не случилось.

Была эпоха аудиокассет. Из-за экономии места кассеты перезаписывались десятки раз, а на пустое место после диска дописывалось что-то еще. Так у Слона была кассета с Бобом Марли, на другой стороне — «Terminus» Psychic TV с хвостиком — остатком Вивальди и дописка — его любимое Адажио Альбинони. Слон любил жизненный пафос!

И вот мы однажды сидим с Сашей Дельфином у меня поздно ночью и играет как раз эта кассета Олега. Вдруг, звонок. На проводе Андрей Соболев. «Ты приготовься как-то, случилось такое, вообщем, Слона больше нет. Он разбился». И тут, именно на этих словах, Адажио включилось. Мне было 24 года. Это была первая в моей жизни потеря близкого человека. Через несколько лет я сделал выставку — посвящение Олегу Голосию у Лены Романовой в L галерее. Это были работы, написанные на оставшемся от него чистом холсте.

Аркадий Насонов

 

СЛОНОГРАММА

То трублю словно слон, то как ветер свищу,
но смолкну, лишь попроси.
Ну, а стих неожиданно я посвящу
тебе, Олег Голосий.
Нынче есть интернет, только связи-то нет,
включи хоть Mac, хоть PC.
И врублю я весь свет, и вновь вырублю свет.
Ты где, Олег Голосий?
По шарам долбанул нам, эх, раз, ещё раз,
психоделический кий.
Голубые кролики атакуют нас —
твои, Олег Голосий.
Это было давно и неправда почти,
в одной из других Россий.
Там, куда улетел ты, попробуй прочти
мой стих, Олег Голосий.

На полюсах планеты происходят вздутия
Мой голос осип, Голосий
В этом градуснике вместо ртути
Розовые слезы ракит и осин
Одинокий репродуктор транслирует стансы.
Голоса моллюсков и белый шум
В репертуаре — песни заводных зайцев
и то, что ночью приходит на ум
Память заштопана отдыхом на природе
Язык в колоколе вместо рта
Желтые утята на дорожном переходе
Как зубы в улыбке кота
О, сколько же раз мы пускались обратно
В тот край где киты и льды
Вот здесь распишитесь, но подпись невнятна
И холст как поверхность воды

Искрится, на паузе, масляный снег,
припорошило холсты.
На дальнем плане — вещий Олег;
края горизонта пусты.
Лёгкая облачность на русский манер,
«Пролетаем памятник мне».
В моих ладонях — спасённый пионер,
улыбающийся во сне.
Знаки на шлюзе сквозь водную гладь,
неразборчиво с той стороны.
Наука пока не может сказать,
куда уходят слоны.
Ищет Комиссия, прожекторов
скрестив невидимые лучи;
журнальная критика не находит слов…
Пристёгивайся, помолчим.

 

А.Дельфинов, А.Насонов, Д.Лигейрос

 

 

 

На фото в начале материала: Олег Голосий, 1992 год, фото Аркадия Насонова

 

 

бачите помилку, пишіть сюди