Меню

О МАТЕРИАЛЬНОЙ КУЛЬТУРЕ

still0315_00001

Владимир Архипов (Москва) ездит по миру, собирая предметы бытового обихода, самодельные вещи, созданные Кулибиными мира, и помещает их в художественное пространство.

Интервью Кати Тихоненко (Ужгород), записанное на симпозиуме современного искусства «Бирючий».

— Здравствуйте, Владимир. Основательно подошел к анализу ваших работ Виктор Мизиано, в тексте сравнивания вас с Марселем Дюшаном и Ильей Кабаковым.

Обычно журналисты оперируют известными понятиями. Когда они сталкиваются с материалом, которому  сложно подыскать определение, им приходиться внедрять штампы. Виктору удалось проанализировать моё творчество, и теперь есть текст, к которому можно отсылать ленивого журналиста или искусствоведа. Я сам периодически перечитываю этот текст, и он мне еще до сих пор не разонравился, хотя был написан два-три года назад. Это лучший текст, в котором описано то, что я делаю.

Стараюсь не вывозить свои работы за границу, однако, бывает, соглашаюсь на заманчивые предложения. Сложность проведений выставки за границей состоит в транспортировке работ. На мой взгляд, главная задача таможни — никого никуда не пустить или благодаря перевозкам заработать денег.

— Как в России реагируют на ваше искусство? 
— Все по-разному. И это правильно. У каждого искусства есть любитель, есть люди, которые не в состоянии его принять и понять.

Нет такого художника, который мог бы с полной уверенностью сказать «все любят меня за моё искусство».

— А в Украине вы планируете сделать выставку? 

— Честно говоря, пока что не думал над этим.

Пять или шесть лет назад я принимал участие в небольшой групповой выставке русских художников, которая проходила в пространстве галереи Марата Гельмана. Я привозил самогонные аппараты из России, хотя, конечно, их полно и в Украине (смеется). Тогда было проще привезти, чем найти, потому что для того, чтобы искать, нужно время и средства.

— Как сейчас вы можете оценить творчество новой генерации российских художников? Достаточно ли у них потенциала и смелости, чтобы работать в сфере современного искусства?

 В России современное искусство люди в массе своей недолюбливают. После начала военных действий с Украиной в сфере искусства наблюдалось активное противостояние госрежиму, своего рода бойкот. Ситуация в стране сложная и близится к тому, что современное искусство уходит в подполье. В России введены ограничения на счет реализации видео-арта. Формально, чтобы  показать свое произведение на выставке художнику необходимо совершить ряд регистраций и оплатить за него налог.  Это напоминает советское время, когда существовали различного рода выставкомы. Куратору перед открытием выставки необходимо показать её независимым экспертам, которых в свою очередь назначает власть, и если им что-то не нравится, то выставку запрещают к показу.

— Таким образом, современное искусство работает на государство, а не на зрителя? Если вы работаете в совриске, вам надо получить разрешение у начальств, пройти проверку…

— Я не говорю, что сейчас так есть. Боюсь, что в скором времени так будет. Если это зацепило видео, то на этом никто не остановится.

— Каковым вы видите искусство? Каким оно должно быть?

—  Мне кажется, что искусство само виновато в том, что люди его либо не понимают, либо недолюбливают. В «жирные» годы Союза, когда искусство пользовалось спросом и концентрировало на себе внимание, оно слишком играло в само себя. Характер игры свойственен искусству, однако не это является для него главным. Жалко, что искусство не делает выводов, а военный конфликт для него  – не больше, чем повод для рефлексии, повод  для того чтобы задуматься о его роли в обществе: есть ли у неё социальные функции или нет? Какая она, в чем заключается, что с ней делать? Главная проблема современного общества русской и отчасти украинской культуры заключается в отсутствии диалога. Мы ругаемся друг с другом, мы не умеем разговаривать друг с другом, не умеем договариваться. У нас множество конфликтов, много озлобленности. То ли это происходит намеренно, то ли мы поддаемся этим провокациям. На самом деле, искусство могло бы играть более важную роль в обществе – могло бы служить людям.

У меня был один потрясающий случай в Англии, связанный с персональной выставкой. Меня сильно покоробило, когда мне сказали, что проект спонсирует не государство или банк, а…сельская галерея! Я даже не знал о её существовании. Это небольшая галерея в деревне. А выставку они потом делали в Бирмингеме, в большой публичной галерее («Пост-фольк-архив», Бирмингем, 2003 — прим.) директриса этой галереи, на то время будучи еще и сельским министром культуры, увидела разочарование на моем лице: «Ну, Вы приезжайте к нам, мы  расскажем о том, чем занимаемся…».  Я был чрезвычайно удивлён провинциальной прогрессивностью после того, как увидел на книжных полках кабинета директора каталоги с именами таких художников как Генри Мур или Френсис Бэкон. Долго не мог поверить, что выставки таких «титанов» проходят в деревенской галерее.

— Выставку и печатные издания финансировало государство?

— Нет, финансирование происходило за счет локального муниципалитета. Настоящие, большие художники понимают свою социальную ответственность и, несмотря на неважность маленькой галереи и отсутствие гонораров, они участвуют в камерных выставках с удовольствием. Просто они понимают, что должны сделать какую-то благотворительность. Как сказала директор: «Великие художники делают выставки в нашей галерее, а мы печатаем каталоги с репродукциями их работ». Эта выставка им ничего не даёт ни в плане денег, ни в плане репутации. Это своего рода  волонтёрство. Для европейских стран волонтёрский опыт является обязательным пунктом при подаче заявления на работу, в то время как для художника участие в неприбыльных выставках –  шанс показать свой уровень мастерства.

Через некоторое время у меня возник следующий вопрос: для чего они пригласили меня. Если Вы можете пригласить мировых звёзд в Вашу галерею, то зачем Вы пригласили меня, совсем неизвестного для Англии художника? В ответ я услышал следующее: «Знаете, мне кажется, что нашим людям надоело  привозное искусство. Да, мы можем показать Мура, Бэкона, и этого, и того можем показать, но люди всё реже ходят на такие выставки. Они теряют интерес. Необходимо такое искусство, в котором посетители могли бы видеть себя. Ваш проект даёт уникальную возможность: увидеть себя в искусстве».

— Для нашей культуры такое определение звучит дико.

— Дико, но абсолютно правильно! Это цель, к которой надо стремиться. Ведь если с людьми искусства не разговаривать, то зачем оно им?! Зачем такое искусство, которое меня не видит?

Конечно, есть такие буквальные перегибы, например, проекты, в которых при  хождении по залу на посетителя направлена видеокамера: машешь рукой – видишь её отражение. Но мне кажется, этот ход слишком буквальный. Что значит всего лишь видеть себя на стене? Нужно искать более интересный контекст, с которым зритель сможет себя отождествлять. Конечно, не все мечтают видеть себя в контексте, с которым имею дело конкретно я…

У людей из Запада сильнее развит уровень саморефлексии и ощущение собственного достоинства, нежели у  русских или украинцев. Наш человек по сравнению с человеком западной культуры намного чувствительнее. Он стыдится, если сделал что-то не так, в то время как западный человек, наоборот: «вот, у меня нет денег, а я сделал!». Допустим, я работаю учителем, а сам сумел починить водопроводную трубу. Для них это предмет гордости, они могут афишировать свои достижения.

— Получается, западные галереи, работающие по образцу бирмингемской, более приближены к народу?

— Да, безусловно. Ведь это английская идея о том, что искусство должно быть полезно людям. Весьма прагматичный подход. Это не дизайн, это искусство в проектах взаимодействия, когда художники пытаются найти контакт со зрителями, непосредственно делая зрителей участниками своего проекта. Не что-то вроде голых тел, как у  Спенсера Туника, или проплаченных  статистов на выставках. Когда зрители реально участвуют в каких-то событиях, это действительно круто. Мне очень нравится проект одного английского художника, который сделал реконструкцию стычки полицейских с шахтерами и получил за него премию Тёрнера. Если в Англии такой проект можно было запросто осуществить, то в России подобное невозможно. Что он сделал? Он нашел реальных участников событий тридцатилетней давности, полицейских одел шахтерами, а шахтеров – полицейскими,  пустив друг на друга. Как заставить совершенно разные социальные группы пойти на такой шаг, учитывая, что денег им не платили? В таком случае нужно понимать психологию человека и исторический контекст. Нужно уметь заставить людей вернуться в прошлые события, пережить их заново. Агрессии и претензии лучше вылиться  в какую-то условную форму, нежели человек будет копить их в себе. Негативу лучше отобразится в форме искусства, ему нужно выйти в форме игры.

Спенсер Туник, Опреный театр в Брюгге, Бельгия. Пример искусственности в искусстве.

— Таким образом, в вашем понимании искусство должно быть максимально приближено к народу, к обывателю? Перед Вами стоит какая-то задача, которую вы ставите перед собой, создавая произведения искусства?

— Так как искусство остается свободной областью эксперимента, художники вольны строить различные по своей форме и содержанию модели,  экспериментировать, создавать какие угодно игровые или неигровые ситуации. Диалог не возможен без рефлексии. Человек должен осознавать себя. Что он делает? Как он делает? Почему, зачем и для кого? Когда я разговариваю с людьми, то надеюсь, что своими вопросами мне удастся спровоцировать их на саморефлексию. В результате, после моих вопросов люди рассказывают не о жизни конкретной вещи, а о себе. Это рефлексия, без которой невозможны ни коммуникация, ни диалог. Я думаю, что все проблемы современного общества состоят в отсутствии диалога между различными социальными и  профессиональными группами. Мы не слышим друг друга. Мы настолько сепарированы друг от друга, что сейчас у нас больше моментов, которые нас разъединяют, чем объединяют. Если в советское время был такой термин как «советский народ», общность, которая носила хоть и искусственно насажденный характер, то сейчас говорить про народ как о целостном явлении становится гораздо сложней.

Я надеюсь, что моя деятельность хоть в какой-то мере способствует коммуникации и саморефлексии человека. Все проделанные интервью с владетелями хозяйственных предметов я печатаю либо размещаю в интернет. С одной стороны, люди читают и задумываются о данной ситуации, а с другой стороны, меня вдохновляет и восхищает напряжение между бытовой необходимостью, человеческой потребностью. В то же время бытовой предмет может оказаться искусством. Для этого я, как художник, ищу другой контекст. Предположим, любая вещь – табуретка или скамейка на кухне, вдруг оказывается интересной, её можно поместить в выставочном зале. Зрители не будут равнодушны к ее истории, потому что этот предмет презентует историю о том, как и с какой целью её создал человек. Для более эстетически развитых и более глубоко рефлексирующих людей обыкновенные формы жизни являются олицетворением первоформы. В листочке на земле художник всегда готов увидеть нечто большее, чем есть на самом деле. Точно также и здесь: я работаю с первоформами, на основе которых можно изобретать все, что угодно. Не я их создаю, потому что то, что делает художник — вторично. Возможно, лишь абстракция — изобретение человечества. Все остальные виды и жанры искусства – лишь попытка рефлексии о повседневной жизни. Художник просто аранжирует цветом и формой по-другому.

Я всегда очень скептически относился к себе как к художнику. Мне не нравилось то, что я делаю, при этом чувствуя на себе влияние тех факторов, которые к искусству не имеют никакого отношения: потребность быть актуальным, продажа, симпатия куратора и т.д. Столько всякой дряни, которая, по сути, художнику не нужна. Я чувствовал, что должен этому соответствовать, а когда начинаешь задумываться о таких вещах, это уводит от искусства и приводит к коммерции. На первый взгляд, ситуация сложная, но с другой стороны — это обычная неудовлетворенность собой, которая толкает тебя на поиски чего-то нового.

Меня интересовал вопрос, как найти такой путь, в котором обыватель на эмпирической основе смог бы создать уникальную по своему виду и замыслу форму, что является непреднамеренным искусством. После нескольких лет размышлений я наткнулся на то, что искал, переосмыслил задуманное и вступил в диалог с людьми, в котором мне хотелось узнать их представление о самодельных вещах.  Наткнулся я и на такой феномен: оказывается, самостоятельное изготовление необходимых бытовых предметов в историю материальной культуры не прописано. Другими словами, у самодельных вещей нет жилплощади на территории мировой культуры. Не с точки зрения искусства, а с точки зрения культурологии этот феномен лишен описания и каких-либо классификаций. С другой стороны, это феномен материальной культуры, а значит, он имеет удивительную глубину в аналитическом плане. Его можно анализировать в любых плоскостях, следовательно, он может быть интересен в любых контекстах. Но всё зависит от слоёв, которые между собой взаимодействуют (психология, социология, история, культура, география, политика и экономика). Всё оно живое — не мертвое. Это не то, что было 100 лет назад, — это наше Сегодня.

Моя задача «максимум» — создать музей самодельной вещи. Со мной будут работать люди, которые будут искать самодельные народные вещи, архивировать, документировать их, а если это будет стационарное пространство – показывать  всё найденное на выставке. Мы будем брать только те вещи, которые были  сделаны руками человека. Все предметы возвращаются авторам после завершения выставки. Конечно, будут критерии, по которым мы совершим отбор – ценность или необычность предмета. Но, в принципе, автором может быть каждый. Неважно, богат он или беден, где он живет. Важно, чтобы была интересная вещь, интересная история, которая имела бы нарратив. Это будет цикличный, ротационный музей, который придает временный статус каждому предмету. И после того как объект становится временным объектом искусства, он вновь становится  предметом обихода и сам автор может делать с ним всё, что угодно (на стенку повесить и любоватся «он у меня был в музее», либо  использовать по назначению). Так можно будет видеть экспозицию из предметов, которые постоянно меняются.

— Зритель может взаимодействовать с выставочными объектами? Приобрести их в свою коллекцию?

— В таком случае мы напрямую даём координаты автора. Это не является главным. Важно то, что на сегодняшний день  нет организации, которая  занималась бы архивированием материальной культуры. Что касается моего проекта, то он занимается  этим лишь опосредованно.

Проблема архивации и сохранения выходит за рамки современного искусства. В России, Украине, и может даже в мире мне неизвестно ни одной организации, которая бы отслеживала изменения, происходящие в материальной культуре сегодня. Например, за последние 20 лет у нас широко стала использоваться пластмасса. Как результат, ни один русский музей не собрал образцы пластмассовых мисок и вёдер, так как их просто не существует. Прошло уже 20 лет, а в России все пластформы западные.

Возникает много проблем даже с архивированием материальной культуры советского периода, который вроде бы закончился. Нет ни одного места в России, где можно увидеть типы кастрюль или сковородок советского времени, а их количество насчитывало около пяти-шести. То есть, у нас больше не встречаются исконно русские формы —  ведра или совки. В предметной материальной среде происходят очень большие изменения, но их никто не отслеживает. Допустим, можно организовать выставку на тему «Какие предметы появились за последние 20 лет». Это было бы очень интересно, со многих точек зрения. Но такой коллекции или хотя бы фото-архива, к сожалению, нигде нет. Например, компания «Мерседес» занимается музеем, в котором к показу представлены образцы, изготовленные на её заводе. А образцов народной культуры уже нет. Только в наших краеведческих музеях хранятся различные примеры прялок, утюгов, самоваров. Но это всё культура несовременная, это культура прошлого, а концепции упорядочивания материальной культуры практически не существует. Концепции концепциями, а реализации еще меньше. Всё это искусственно и за уши притянуто: «музей пушки» или «музей водки». Создаётся то, что к реальной жизни не имеет никакого отношения. Нельзя сказать: пойди туда, и там тебе предстоит возможность увидеть все виды лопат, которые были выпущены за 70 лет советской власти.  Существовала советская цивилизация, за которую мы заплатили миллионы жизней, а в результате следов от неё не осталось. Это бред. Это значит, что у нас нет исторической предметной памяти. Она может быть в каких-то видеодокументациях, но вот потрогать нам нечего. А ведь современная культура – это визуальная культура. То есть, если мы не видим – мы не верим. Получается так: у нас нет прошлого, значит, у нас нет и будущего.

 

2014 г.

 

бачите помилку, пишіть сюди