Меню

ЛУКИН О ЛУКИНЕ

Биография Николая Лукина (Одесса). Материал создан при поддержке «Українського культурного фонду»

 

Я родился в 1987 году в городе Одессе. Важным является  то, что я родился в семье художников. Не скажу, что это очень сильно повлияло на выбор профессии. У нас в семье не было установки обязательного продолжения династии, как это часто бывает, и я абсолютно не был  уверен в профессии художника вплоть до года моего поступления, когда  понял, что мне будет комфортнее двигаться в этом направлении.

Коля Лукин, полтора года

Я книжный человек, и меня сформировали книги из домашней библиотеки по искусству. Одна из наиболее впечатлявших, которую мог рассматривать часами, на сегодняшний день уже раритетное издание Босха — толстый альбом с большими раскладными репродукциями. Меня очень вдохновляли книги, атмосфера мастерских художников, атмосфера галерей, которых было тогда много, ну и, конечно — город.

Город сейчас очень изменился. Но старый город с его колоритными неповторимыми, именно одесскими запахами старых домов, подъездов, стен — это очень влияет на эстетическую субъективную культуру. Одесса чем-то напоминает Питер. Есть какие-то переклички с архитектурой и с построением улиц Петербурга, гипподамова система тоже заложена в архитектуру Одессы. И Питер, когда я там жил некоторое время, был плотно связан для меня с Одессой.

Одесса, санаторий «Лермонтовский», 1993 г.

Конечно, есть в моем городе, ужасающие многих, спальные районы, но в них тоже присутствует своя эстетика, вдохновляющая своей пустотной атмосферой.

Именно в Одессе складывалось мое восприятие жизни, система эстетических понятий и внутренняя мифология.

Город мне снится постоянно в искаженном виде. В детстве он был не таким ярмарочным, веселым, каким  становится сейчас. Был тихим, мрачным, таинственным. Таким я его видел.

На мое формирование также влияла семья. Это важно. С раннего возраста я погружался в обстановку художественной среды — запах красок, особенно запах фондовских масляных красок, который постоянно был дома и в мастерской отца. Он писал, а я просто был рядом. Эта атмосфера, наблюдения, запахи — все это, в каком-то смысле, меняет генетику, перестраивает организм, открывает новое видение.

Меня никогда не воспитывали непосредственно в плане искусства. Было тихое, молчаливое созерцание процесса работы в мастерской. Мы с родителями (оба художники)  разные в плане подхода к искусству. Но, если вскрывать структуру живописи, отношение к композиции, сюжету в картине, то в моих работах можно найти много общего с ними.

Я картинный художник, хоть и не являюсь живописцем в общепринятом смысле, но я именно — картинный художник. Не вижу ничего в этом плохого или архаичного.

 

Многие говорят о смерти живописи, что она — пройденный этап. Я с этим категорически не согласен. Живопись считаю самым естественным способом самовыражения человека. Я в ней постоянно черпаю вдохновение. Мне кажется, что ее можно бесконечно переосмысливать.

Сгоревший корпус «Одесского художественного училища имени Грекова», актовый зал

Меня никто специально не учил. Просто я постоянно находился в окружении каких-то досужих разговоров об искусстве, просмотре книг. В нашей семье всё было построено на двух крайностях: с одной стороны – чувство свободы и воспитание восприятия разного искусства, разных точек зрения, отсутствие табуированных тем, с другой — этика. Она передавалась невербальным образом и вела свои корни не только от  родителей, а еще и от предыдущих поколений. Достоинство человека — это было и является важной частью нашей жизни, и я его транслирую и на своих детей.

Очень разные жизненные и творческие ситуации мы в семье коллективно обсуждали. С рождения я был включен в обсуждение взрослых тем, связанных со сложными взаимоотношениями между людьми, с непорядочными отношениями между художниками.

Я рос во время, когда только начинались коммерческие отношения между художниками и какими-то институциями. Часто мы сталкивались с ситуациями, где нужно было четко проявить свою человеческую позицию. Многие ее не брезговали не включать, и я много чего насмотрелся с детства.

Коля Лукин, 8 лет

Коля Лукин, 8 лет

Мне кажется, взросление в семье художников — это всегда какая-то крайность — позиция на стыке проблем, с которыми в других семьях дети не сталкиваются. Наверное, это формирует нравственное, этическое естество.

В раннем возрасте большое значение имеет эмоциональная составляющая, и  было много поводов для тревоги. Я очень рано начал видеть ложь во многих аспектах. Мне кажется, видение лжи, неприятие ее, меня очень сильно воспитало.

В средней школе я нещадно прогуливал, потому что не мог выдерживать фальшь, которой она была пронизана. Это была школа 90-х — не новая система, но вместе с тем уже и не старая, советская. В процессе присутствовал некий кризис смыслов, что делало невозможным это терпеть.

Олег Олейник, Александра Фонюк, Николай Лукин, 2011 г., уличная выставка в Дюковском парке

В творчестве я принципиальный человек, могу нещадно высказываться — не для эпатажа, просто вижу тему и ее транслирую. Нет табу, как и в детстве. Мне кажется, что детей иногда надо сталкивать со страхами, чтобы не было пелены, связанной с морализаторскими вещами, чтобы они видели, что есть ложь, есть правда и разделение этих понятий очень важно.

Художником я не планировал становиться. Меня интересовала история, науки. Если бы я не стал художником, был бы тем, кто воспринимает и питается искусством. Искусство — это что-то обязательно всегда присутствующее по умолчанию. Когда стал вопрос выбора профессии, я понял, что художник — это самая демократичная, свободная форма жизнедеятельности. Это начало 2000-х. Я поступил в Одесское художественное училище им. Грекова, на живописный факультет.

«Реквием по луне», 2017 г., холст, акрил

Я часто слышу истории о том, что художественное училище не дало кому-то развиваться. Но считаю, что, если художнику предназначено развиться, его никто не ущемит в этом. Если человека забили на уровне обучения, забили в нем творчество, значит, не было  серьезного творчества, которое надо показывать. Мне никогда не мешало  академическое обучение заниматься тем, что я хочу.

Человек должен разделять обучение и творческую деятельность. Я с первых курсов дома делал творческие работы, смелые, экспериментальные, и одновременно с этим с удовольствием проходил программу обучения. Мне было интересно, я видел необходимость в базовом образовании.

«Автопортрет на фоне коробки», 2018 г., холст, акрил, бумага, скотч

Студентам, которые брезгуют академическим образованием, рисунком,  живописью, говорю, что мы по жизни должны открывать и исследовать миры: свои внутренние миры и другие. Академическое образование дает возможность понять, осознать, вскрыть этот, реальный мир. Оно дает аппарат для исследования других, не бытовых пластов жизни. Мы получаем инструментарий. Есть люди, которые не понимают, как академизмом пользоваться, они не выходят за его рамки,  и всегда будут писать натюрморты, портреты. Но те, кто готов идти дальше, — им академизм только поможет.

В училище мне повезло. У меня каждый год менялись преподаватели. Я видел много разных личностей, подходов, ошибок. Мне не попадались люди, которые мешали. В основном были педагоги, которые давали возможность самому понять какие-то вещи, и не было нянек, которые все разжевывают и рассказывают.

«Картина без смысла», 2016 г., холст, акрил

Нас часто оставляли наедине с постановкой, и мы сами соображали, как нам выкарабкиваться из этого. Это хорошая школа. Она меня закалила. Сейчас многие жалуются, что преподаватели что-то не объясняют, что-то не рассказывают, а мне кажется, что, наоборот, на каком-то этапе важно молчание — это подталкивание, чтобы человек самостоятельно решал вопросы.

Когда  окончил училище, дальше учиться не хотелось. Поступил на худграф только для того, чтобы получить документ, чтобы  было удобнее действовать в плане работы, хотя и с ним связано много теплых воспоминаний. Поэтому я выделяю, как важный этап жизни главным образом те пять лет, проведенные в училище.

Открытие выставки «Спальный район» в «Карась галерея», 2016 г.

Наверное, атмосфера, стены, антураж – всё, что нас окружало во время учёбы, влияли так, что с первого курса мы понимали, что находимся в искусстве. Учишься, мало что умеешь, но ты уже в искусстве. Это очень важно. Поэтому нет ничего странного, что я стал мыслить себя как художник с последнего дипломного курса в училище.

Потом я поступил на худграф. Там тоже свой интересный антураж, своя история, связанная с очень ценимым мною Валерием Гегамяном, организовавшим факультет художественно-графический факультет в Одессе. Но этапным для меня все же было Одесское училище.

Для меня выставочная история коммуницирования со зрителем, пространствами, галереями всегда тяжело давалась в виду очень интроверсированного характера, очень замкнутого на своем мире. Но активная выставочная деятельность началась сразу после учебы. После диплома в этот же год у меня была первая персоналка. Это была искренняя, во многом наивная, выставка, проходившая в одесской галерее AURUM.

Портрет Николая Лукина, фотограф Taras Nekto

 

В начале мне нравился экспрессионизм, я писал маслом и это, как говорят, была «мясистая живопись». Потом начало приходить осознание роли и функции живописи и вообще искусства. Стал отказываться от рукотворного мотива, плана. У живописцев очень хорошо проявляется этот рукотворный труд: мазки, стиль… Мне стало казаться, что это своеобразный симулякр — современная живопись, сделанная классическим методом. Поэтому я стал постепенно отходить от цвета в живописи.

Критерии, по которым характеризуют живопись — цвет, теплохолодность, мазки, почерк художника. Всё это у меня начало вызывать досаду, и я стал уходить в монохром и в технику, которая с одной стороны является техникой, где я использую свои руки, но с другой — отпечатки рук спрятаны, дистанциированы. Я очень долго режу многослойные трафареты, работаю руками, но с другой стороны — прячу непосредственное свое участие.

Мне кажется важным — спрятать персону художника за холстом. Наверное, это связано с той невыносимостью лжи, неприятие которой я испытывал в детстве. Экспрессивная, живая, полнокровная живопись у меня почему-то вызывает ощущение вторичности, в этом что-то есть показное. Я стал отходить от такой живописи и приходить к ее имитации.

Из серии «Стертые лица», бумага, акварельные карандаши, 2018 г.

 

 

Кто-то сравнивает то, что я делаю со стрит-артом, у кого-то трафарет вызывает ассоциации с конкретными художниками, но для меня это всё — живопись, но иная. Последние свои работы называю сумрачной живописью. В ней  выключается свет, она как бы есть, но мы не получаем того эстетического удовольствия, к которому привыкли, когда видим классику. Для меня живопись — как некий медиа, который дает повод задуматься, уйти за нее, как дверь или окно, которые внешне могут быть и неприглядными.

Николай Лукин

МІТЄЦ дякує Максиму Ковальчуку (Одеса-Київ) за сприяння в організації зустрічі.

бачите помилку, пишіть сюди