Меню

ЛИСОВСКИЙ О ЛИСОВСКОМ

Поділитися сторінкою

Биография Александра Лисовского (Одесса). При поддержке «Українського культурного фонду».

 

Родился я в городе Одесса в 1959-м году. В родильном доме на Пастера  — знаменитом месте одесской медицины, где работали светила Пироговы и Пастеры.

К художеству я почувствовал вкус в четыре года. В детском саду. Я запомнил этот момент. Нарисовал дерево под снегом. Две ветки этого дерева были параллельными. Они были зачатком орнамента. Это был структурированный рисунок. И я помню до сих пор этот первый импульс радости от красоты, созданного мной рисунка.

Александр Лисовский, 1 год

Моим воспитанием занималась бабушка. Мы жили в районе, где находится музей на Софиевской. До моего рождения бабушка была педагогом детских садов и, когда я родился, она вышла на пенсию и занялась мною. Она ничего не комментировала, просто периодически водила меня в зоопарк, в музеи… Я до сих пор не знаю, какие у нее были воззрения на искусство. Мы ходили в археологический музей и музей морского флота, где были прекрасные экспонаты, завораживающие меня.

Музей в детстве ощущается кожей. Может я не сильно разбирался тогда в искусстве, но впечатление от старинных картин было сильное. Некоторых я боялся. Например «Воскрешение дочери Аира», где Христос воскрешает девушку из мертвых. Я боялся оставаться в этом зале сам. Старинные портреты Екатерины меня тоже впечатляли. Мне было интересно ходить по музеям.

10 лет

У моей мамы была подруга — дочка одесской художницы Рылло, которая до революции училась в мюнхенской академии, там, где преподавали Штук и Кандинский. Очень жизнерадостная старушка со стрижечкой а-ля фупи, любовь к которой она, видимо, не меняла еще с 20-х годов. Вся комната ее была завешена ее же картинами: автопортреты, натюрморты с привкусом сталинизма, несколько работ очень цветного реализма, в которых иногда проскальзывали моменты дилетантизма.

Мне рассказали о ней интересную историю. В Мюнхене ее диплом был на тему «Сон художника». Она нарисовала, сидящего художника в мягком кресле. Вечерний свет от абажура. Художник дремлет. Ноги запутаны в сетях с деньгами, а на заднем плане в полутьме две натурщицы: рыжая и брюнетка. Вот такой был у нее сон художника.

15 лет

Этот мир впечатлял меня. В Одессе много было старушек от старого мира. Их квартиры, заполненные предметами прошлого: статуэтками, ширмами, плюшевыми креслами — это отложилось в моей детской впечатлительной душе. Я был так воспитан, что не решался трогать увиденные вещи руками. Меня часто оставляли среди этих старушек, и я просто рассматривал предметы, которые их окружали. Атмосфера, инфлюэнция, исходящая  от вещей этих квартир — все это на меня, видимо, влияло. Я полюбил антикварный мир, материальную культуру. Не удивительно, что когда мне исполнилось 10 лет, меня отдали в детскую художественную школу.

Илья Зомб и Александр Лисовский на крыше «Грековки», 16 лет

В художественной школе я проучился три года. Она находилась в одном здании с училищем имени Грекова. Там у меня был хороший преподаватель Михаил Михайлович Ушканов, который заложил во мне основы рисунка. Он и сейчас преподает. В художественную школу ходили по желанию. Она не грозила никаким дипломом, ни дальнейшей карьерой и там не было меркантильной заинтересованности. Кто не хотел учиться, тот уходил. Все основы академического рисования были там. Была история искусств, лепка, рисунок, живопись, композиция, но в основном — натюрморты.

После трех лет учебы в школе, я поступил в училище им. Грекова. Сначала был вольнослушателем, потому что не прошел по конкурсу. Там я проучился 5 лет.

В Грековке у меня было много преподавателей. Сейчас есть такая тенденция у преподавателей — строить всю группу, независимо от способностей, под свою манеру. Часто они вредят ученикам, потому что ученики воспринимают только узкий коридор того, что учитель навязывает им.

У меня были разные преподаватели. На одном курсе — один, на другом — другой, и получается, что группа оказалась не запрессованной одним и тем же путем стилем и опытом.

В училище тогда были времена соцреализма, нельзя было рисовать церкви. В основном почитались композиции на тему труд. Но так как дети четырнадцати-пятнадцати лет не видели ни заводы, ни фермы, они эту композицию писали быстро — прямо перед сдачей работы педагогам.

Тема преподавалась не в ритме композиции, а в идеологическом плане. Я помню курьезный случай, когда все принесли композиции перед сдачей и отвернули, чтобы не позориться, от стены. Когда же развернули и показали свои работы комиссии, оказалось, что сюжет был один у всех — на всех рисунках люди читали газету: рабочие читают газету, доярки читают газету…

Тогда правил балом известный в Одессе Василий Петрович Соколов — своеобразный человек, которого мы боялись, и который ставил с ожесточением единицы за церкви, но в последствии, оказалось, что он не такой плохой, потому что содержал училище в материальном благополучии.

В 90-е годы, когда он ушел из училища, там начался кошмар: сгорел актовый зал со старинными слепками и старинная библиотека, подаренная еще до революции каким-то меценатом, где были прекрасные книги по искусству. В те же времена дипломы училища распродавались на черный рынок, особенно соцреализм. Помню с покойным Сеней — Лени Войцехова другом, мы реставрировали работы с изображением Сталина, Ворошилова на поле боя. Это все в 90-е сильно пострадало. Тогда я и понял, что Василий Петрович — соцреалистический тиран был хорошим менеджером, и при нем такого бы не случилось.

Василий Петрович Соколов (по прозвищу Васька)

У меня в училище были хорошие друзья. Обычно в группе какая-то часть учеников интересуется искусством, а какая-то часть прозябает ради диплома.

Был у меня приятель Сергей Князев. Его родители были художниками, и они его с детства хорошо образовали на предмет истории искусств. Я считаю, что для художника история искусств — это не меньше школа, чем рисование кубов, рук, шеи, носов и тел. Он сильно на меня повлиял, образовал на счет многих явлений в искусстве. В 80-е он познакомил меня с Валентином Хрущем и с плеядой одесских нонконформистов.

Хрущ был очень артистический, талантливый и своеобразный человек, очень неповторимый. Он не занимался одним и тем же стилем, пробовал что-то, искал: писал натюрморты, пейзажи, абстракцию, резал по дереву, фотографировал. Глядя на него, я увидел, что можно развивать себя в разных направлениях. Он не преподавал. К нему просто приходили разного поколения гости. Он вывешивал у себя очередные работы, резьбу по дереву, фотографии.

Я познакомился с Хрущем, когда он увлекался фотографией, и особенно немецкой оптикой, которая возникла между двумя мировыми войнами.  Я не сильно разбираюсь в фотоаппаратах, но помню, к нему приходили фотографы и любители, среди которых был Вася Рябченко, Витя Павлов. Они днями обсуждали объективы. Для меня это был немножко темный лес. Но впоследствии я использовал фотографии в своих коллажах и объектах.

«Композиция», оргалит, темпера, коллаж, 90х40, 2007

Дальше я начал самостоятельно пробовать себя. Первые два года я под влиянием Хруща и Володи Наумца — его друга, который сейчас живет в Германии, занимался абстрактными композициями. Они работали с фактурами, я тоже обезьянничал. Во время советской власти, как и многие, я работал оформителем в одном заведении несколько часов в день. Ходил на работу ради трудовой книжки, а в свободное время занимался творчеством.

В 80-е годы у меня была определенная эволюция. После абстрактных опусов я перешел к натюрмортам на бумаге: уголь, эмульсионка, акварель — микс. Начал делать объекты в стиле поп-арта.

Пришла перестройка, во время которой некоторые двинулись в Москву, где находился основной эпицентр художественной жизни. Тогда туда хлынули иностранцы. Это была кратковременная мода на советский андеграунд и вообще на советское искусство.

Хрущ в 1986-м уехал в Москву, где познакомился с дирекцией выставок Беляевского района. Это был выставочный зал Беляева. В Москве был салон выставочных залов не один, как в Киеве или в Одессе, а в каждом районе. Это был Беляевский район, 700 квадратных метров общей площади выставочного зала, советская стекляшка со стеклом и витринами, а внизу был такой же огромный подвал, катакомбы, где проходили коммуникации, трубы, много комнат без света.

«Композиция», фанера, темпера,, ткань, коллаж, 1984

Хрущ туда пригласил работать, а потом выставляться наверху группу художников. Из Одессы там были Юрий Плис, Виктор Хохленко, Витя Павлов, Юрий Диков, который сейчас проживает в Нью-Йорке, и московские художники — покойный Алексей Соболев, покойный Алферов и примадонна Катя Медведева, известная в России наивная художница, она и сейчас здравствует. Катя очень быстро писала большие холсты. Ее любили иностранцы, потому что в ее работах ощущался русский колорит: какие-то святые, церкви.

Есть такой Норберт Кухинке, который снимался в фильме Данелия «Осенний марафон», играл иностранца, он — известный немецкий журналист. Его жена приобрела у Кати Медведевой шестьсот картин, что говорит о большой продуктивности Кати.

«Одесса-Главная», объект, 34х29х5, 1993

Хрущ выдавал ей натянутый холст, она писала церкви и каких-то святых, все в экспрессивной манере, и через пару часов холст готов. Она говорила: «Валечка, дайте мне водочки, глазки устали!» Хрущ шел в свой сарайчик, находил шкалик водки и подносил ей. Она выпивала, курила пару сигарет, после чего была готова работать дальше. Она очень забавный человек и харизматичная личность.

Группой было нас сложно назвать, не было никаких идеологических или эстетических пристрастий, каждый делал в подвале в Москве то, что хотел. Периодически наверху в зале организовывались выставки авторов, работавших в подвале. Я познакомился с разными художниками, которые тогда приезжали в Москву со всего Советского Союза.

Это были 1989-1990 годы. В это время меня из Москвы пригласили в Скандинавию частные люди, которые устроили мне пару выставок. Я писал тогда в основном водяными красками в стиле экспрессионизма —композиции в виде натюрмортов, масок, какие-то абстрактные вещи. Пожил немного в Скандинавии. Сначала в Швеции, потом меня пригласил старый датский арт-дилер Клаус в Данию. Я жил в антикварной галерее, которая находилась прямо на трассе в восьми километрах от городка. По трассе шли машины из Германии, и туристы из разных стран посещали эту галерею.

Меня удивил разлет предложений галереи — от литографии Энди Уорхола до мусора, который у нас продается на Староконном: деревянные ложки 50-60-х годов, утварь, ювелирные изделия индейцев для рокеров, накрученная бирюза, датский фарфор. Галерею держали два дилера. 70-летний Клаус — датчанин. Он долго жил в Сан-Диего в Америке, и держал там галерею. Потом в Дании тоже открыл галерею. Когда был спад или компаньон умирал, он продавал помещение, и переходил в новое.

Мне нравилась его манера продавать. Его галерея в Дании называлась «Антикляге». Когда началась «Первая персидская война», так называемая «буря в пустыне», мы с Клаусом поехали в парикмахерскую, где нам поднесли рюмочки с водкой. Западный мир знал, что такие потрясения как война скажутся на бизнесе, поэтому традицией было подносить клиенту траурную рюмку.

«Натюрморт», бумага, акварель, коллаж ,40х30, 1986

И действительно, в бизнесе наступило затишье. Никто ничего не покупал. Клаус придумал все это барахло: ложки, штопоры, деревянные тарелки завязывать в мешки и продавать вслепую по 27 крон. Тогда 1 доллар стоил 6 крон. Это небольшие деньги. Как ни странно, люди начали покупать это барахло вслепую. Видимо, сработал игровой момент в продаже продукции.

Когда у Клауса не было галереи, он садился в автобус и колесил по Дании с картинами и в каждом городке предлагал их галереям. Он любил в самолете летать в бизнес-классе. Находил богатого персонажа и продавал ему  картину заочно прямо в самолете.

Объект, 32х30х3, 1994

Второй дилер пришел к живописи после череды разных бизнесов. Он продавал животных, его жена держала псарню. Они сами из Копенгагена, арендовали деревенские дома, склады, имели хорошие автомобили с хорошими моторами. Гоняли по Дании в Германию как угорелые, превышая скорость, привлекая клиентов, посещали блошиные рынки, аукционы.

Когда этот дилер пригласил меня к себе домой, я увидел, что в вольере ходит верблюд. Его звали Виктор. Купили его у обанкротившегося цирка. Он был очень занеряшенный, и жена дилера заботилась о нем. На следующий год, когда я приехал к ним, Виктора в вольере не было. «А где Виктор?» — спросил я. «Мы его хорошо продали. Он стал пушистый, дородный», — ответили они.

«Бульварный роман», коллаж, 22х18, 2008

Однажды мы ехали по Копенгагену, и дилер показал место, где в детстве брал газеты, продавал их на улице. Я с юмором спросил: «А что Вы делали в детском саду?» «А в детском саду я рвал с клумб цветочки и продавал их людям!» — ответил он. Такие вот артистические торговцы!

Встреча с ними: интересное общение, приключения, открыли для меня западный мир. Пару раз я туда ездил. То, что они смогли — продали, а то, что не смогли — так и осталось там. На этом и закончилось мое общение с ними.

Объект, 32х26х5, 1991

Я всю жизнь был маргиналом и общаюсь с маргиналами. У меня судьба такая, видимо. После возвращения из поездок в Одессе в мастерской мне пришла, как мне показалось, интересная идея — сочетать коллаж с прозрачной тканью — шифоном. Сама композиция находилась на дне, как в ящике, а на каком-то расстоянии была натянута вуаль — шифон, который делал всю композицию в стиле сфумато — мягкого освещение. Идея пришла мне в голову спонтанно.

Был в Одессе художник Миша Ковальский, который потом эмигрировал в Европу. Он был любителем антиквариата. Пожарные ему выдали удостоверение, и он мог заходить на любой чердак якобы с целью осмотра пожарной безопасности. На чердаках часто оставался хлам прошлого: старинные куклы, мебель. Он как-то нашел на доске немецкий натюрморт —букет в идеальном состоянии, видимо из веермеерского музея. Когда он уезжал, мне достались некоторые вещи из его собрания, в том числе обрывки старой пачки балерины.

«Интелектуальный натюрморт», коллаж, 6,5х10, 2008

Так как в мастерской у меня в то время был хаос, все валялось в разных местах, этот шифон случайно накрыл фотопортрет девушки из винтажного польского журнала, и мне пришла в голову идея, что это можно сочетать. Так я начал делать объекты с шифоном, которыми увлекался лет десять.

В тот период мы использовали старинные фотографии, открытки. Я брал открытку со старинной скульптурой хорошего качества, раздвигал границы и делал какой-то сценарий, например, взял открытку Амура и Психеи и в стиле коллажа с тканью установил их на горочку зеленой травы с бортиками, а над Амуром блестками выложил нимб.

«Генезис», объект, 30х22х3, 2002

Мои объекты прошли определенную эволюцию в галерее «Тирс» в Шахском одесском дворце. Сейчас там банк, а во время перестройки галерея «Тирс» называлась музеем современного искусства. У нас в Одессе всё называют музеем.

Там было в основном собрание нонконформистов. Директором была покойная Рита Жаркова-Ануфриева — жена известного одесского нонконформиста Александра Ануфриева и мать концептуалиста Сергея Ануфриева. Она и сделала мою первую выставку этих объектов.

Инсталляция, 1995

В то же время в Шахском дворце начали устраивать групповые выставки. Саша Ройтбурд и Миша Рашковецкий создали ассоциацию современного искусства. Фонды «Відродження» и «Сороса» давали гранты на проведение выставок. Тогда модной была инсталляция, объекты… Сам бы, может, я и не пришел к этому, но так как это было в тренде, то в те времена я сделал несколько инсталляций.

Потом Александр Ройтбурд познакомил меня с галерейщиком из Москвы Владимиром Ливашовым. Его галерея называлась «1:0». Я задумался, почему такое название? Потом ясно стало, галерейщик — один, а ноль — это художник — пустое или вакантное место. Выставка в его галерее была творческая. В зале висели огромные фактурные абстракции некоего художника Морковникова. Мои объекты-миниатюры были в подсобке, как бы в чуланчике — в интимном месте с подсветкой. После этой выставки  Русский музей купил в свое собрание мою работу. Во время перестройки там открылся отдел современного искусства.

Световой объект, 130х60х45, 1993

После этой выставки галерея «1:0» попросили сделать какую-нибудь инсталляцию со светом. До этого я уже занимался этим в Одессе. На групповой выставке «Свет из тьмы» были мои объекты со светом. На потолке галереи натянули большую белую ткань, и там были разбросаны силуэты разных предметов. Для меня это была тема все того же чердака — теневая инсталляция, старинная фишка, тени, предметы, которые могут заваляться на чердаке, какие-то листья.

Куратором другой выставки в Одессе Вадик Беспрозванный. Он предложил сделать инсталляцию на тему «Артефакт». Условие — отражение реальных событий жизни автора с документальной окраской. Я решил, что это будет мемориал моей бабушки. О ее семье и о серебряной ложке, которая досталась ей в наследство. Моя бабушка родом из городка Лебедян Тамбовской губернии, сейчас Липецкой области.

«Мой дедушка», объект , 50х12, 2008

В 30-е годы моя бабушка и мама переехали в Одессу. Наша семья была большая, но политические,  социальные пертурбации, голод ее разбросали по миру.

Прадедушка породил восемь детей, а восемь детей вместе со своими супругами породили всего двоих: мою маму и дядю. После революции  некоторые умерли от голода, другие осели в Ростове-на-Дону, а кто-то эмигрировал во Францию, и связь потеряна с ними давным-давно.

Световой объект «На руинах империи», 53х90х35, 1993

От семьи осталось пару серебряных ложек, три кузнецовских тарелки, кузнецовская супница, две рюмки для ликера и машинка «Зингер». Одна серебряная ложка была с несколько сточенным краем. То ли ее чистили песком, то ли съели часть, в общем — видавшая виды ложка из старого дома.

«История ложки» , инсталляция к выставке «Артефакт», 1995

Я построил инсталляцию так: в ящике на войлочной табачного цвета вышитой ткани под стеклом висела эта серебряная ложка, вокруг — фото бабушки, ее сестер и братьев, под ними — стол, на столе — рюмка с водкой.

Рюмка была подсвечена изнутри, а на рюмке кусочек черного хлеба и табличка, которая пародировала музейную инсталляцию — текст о том, что моя бабушка Антонина Никитовна Попова родилась в таком-то году в Лебедяни Тамбовской губернии в семье хранителя мер и весов лебедянского рынка. Кроме бабушки в семье было пять братьев и две сестры.

Я перечислял их имена, сообщал, что среди немногочисленных предметов, оставшихся от семьи, осталась ложка.

К ней я дал псевдо-музейное описание: ложка серебряная, номерное клеймо такое-то, номерной знак такой-то, серебро, размеры.

Эта табличка была встроена в инсталляцию: центральный ящик, в котором видны братья и сестры Поповы, внизу ложка, которая чернеет, что как бы говорит о наступающих черных временах.

Следующий проект — групповая выставка «Фантом опера».

Ее курировал Александр Ройтбурд и Михаил Рашковецкий. Это тоже объекты, которые могут быть разрозненные. Они выставлялись во второй сцене нашего оперного театра.

Мало кому сейчас известно, что в Театральном переулке во дворе находится вторая сцена оперного театра.

Сегодня она не работает. В моем детстве там был ТЮЗ со смешными постановками, например «Сын полка», которого играла травести с огромной задницей. Было смешно.

Вторая сцена имела красивый интерьер в стиле ампир. Помню позолоченные рельефы с грифонами на тему античности.

К моменту моей выставки зал второй сцены был полностью разрушен, но стены и лестница были в хорошем состоянии. Вместо зала были просто кирпичи. Там и была экспонирована выставка «Фантом опера».

Она строилась на моем воспоминании о фотографиях актеров в разных ролях, которые часто развешиваются в фойе театра.

Я использовал тему оперы «Иисус Христос — суперзвезда». Меня заинтересовала ее готическая история с появление призрака. У увеличил старинные открытки с персонажами и решил сделать вместо лиц — черные ничто. Эти объекты с черным шифоном были развешены в фойе.

Они стопроцентно не напоминали фотографии актеров в спектаклях, но это был интересный эпизод для меня. Во многих моих композициях центральная у меня — осевая, главный персонаж в центре, а вокруг разворачивается какой-то сценарий.

Два объекта к выставке «Фантом опера», 80х56х4, 80х52х4, 2005

Если бы это не было заявкой устроителей, возможно, я бы никогда не занимался бы такой темой. И так всегда. Интересно, когда тебя люди просят сделать что-то на тему, о которой ты никогда не думал и вряд ли обратился бы к ней.

Последняя инсталляция, созданная мной, была представлена на выставке «Ассоциация современного искусства» в музее на Софиевской. Это была большая групповая выставка, которая называлась «Академия холода». Ее делал одесский скульптор Евгений Годенко —  любитель эротических слепков: торсы, тела, руки, бюсты, крупы женские. Он делал слепки с живого человека, потом отливал их из гипса. Мне показалось, что слепок сам холодный, в нем нет эмоциональной окраски. Вспомнил, что египтяне тоже снимали слепки с умерших фараонов, потом стилизовали их. Некоторые слепки посмертных масок хранятся сегодня музеях. И я пришел к выводу, что надо попросить Евгения сделать слепок с моего лица и лег под гипс.

«Войцехов», объект, 30х17, 2000

Не очень приятная процедура, когда в нос засовывают две трубочки из газеты, а все лицо заливают гипсом. У меня было чувство, что я нахожусь как будто в могиле — страшно! Процедура длилась двадцать минут, и мне хотелось побыстрее ее закончить.  Я еще не умер, но уже создавал свою посмертную маску.

Евгений отлил пять моих масок. Я думал, как их экспонировать на полках. Заключил их в большие ящики в рост человека и на уровне головы разместил свои пять масок. Они были на бархате, сверху натянут шифон, и они как бы парили, благодаря ткани. Я не имел в виду гробы, но получилось так.

«Танец», объект, 32х26, 2013

В Одессе обычно рецензиями художника стараются не обижать, пишут или ничего или хвалебные отзывы, но тут на меня обрушилась пресса с возмущением, как можно было выставлять такое! Обо мне начали писать в возмущенном тоне, и критика прорвала хвалебную блокаду всего, что было в Одессе в газетах и журналах. Да, оно было, как сейчас говорят, — несколько стремноватое, но я ничего не видел плохого.

Потом 90-е годы кончились и завершился мой шифоновый период, как-то и время пришло, и я немножко исчерпался.

«Леда», коллаж, 26х29, 2009

Я понимал, что нужно что-то продавать, надо жить дальше. Рисовал натюрморты. Но, неожиданно был приглашен к одному любителю искусства на дачу, которая находится на берегу моря. Это Каролино-Бугаз — известное место в Одессе, где песок, трава и море с одной стороны, с другой — лиман. Я был там в раннем детстве, и там было пустынно, небольшие дачки, деревянные домики. Но наступили другие времена, в 1990-е там уже стали появляться большие дома.

Я жил там в гостях летом, и, вдруг, меня прорвало писать небольшие этюды с натуры гуашью. Я увлекся этим. Мне понравилось как в детстве рисовать простые мотивы: трава, песок, море. Так начался мой период этюдный. Занимался этим и у своих приятелей уже на берегу Днестровского лимана. Гостил подолгу и рисовал с натуры.

«Одесский мотив», картон, темпера, коллаж, 28х62, 2011

У нас в училище как-то плохо преподавалось все этюдное, и для десятилетней практики получалась какая-то ерунда. А тут, вдруг, возник интерес, может быть, после той загробной жизни захотелось контраста, солнца, простых мотивов.

Днем я рисовал этюды, а вечером изготавливал для своего удовольствия объекты в так называемом стиле дрифтвуд — топленое дерево. Брал обмылки, которые выбрасывает море. Во всем мире, где есть моря, есть такой жанр: делают замечательные скульптуры из этих обмылков. Тогда я еще не слышал об этом направлении, интернета еще не было.

«Ситуации «, коллаж, 21х15, 2010

Как-то мадам Биновская — директор морской галереи устроила на морвокзале биеннале «Марина». Она предложила большой выставочный зал для реализации темы моря. На биеннале были представлены разные этюды, офорты. Я решил сочетать разные жанры, и получилось, что мне дали небольшую загородку из белых панелей.

«На досуге», коллаж, 6х9., 2009

На них я повесил несколько этюдов Бугаза. Подиумы сделал из картонных труб, которые остаются после линолеумов и ковров. На них разместил скульптуры из топленого дерева,  костей. Это были абстрактные композиции. Этюды на переднем плане, подиумы в пространстве, на них поделки из деревяшек, а внизу – античная амфора из днестровского лимана, из которой был высыпан песок. Амфора была найдена в лимане Белгород-Днестровского, где я писал этюды, и ранее там был город Тира. В результате, получилась такая этнографическая инсталляция.

Сегодня я продолжаю заниматься коллажами, создаю объекты. В общем, жив, весел и счастлив.

 

Александр Лисовский

 

Первое фото материала: фотограф Василий Рябченко

 

бачите помилку, пишіть сюди