Меню

КОСОВАН О КОСОВАНЕ

Биография Георгия Косована (Львов). При поддержке «Українського культурного фонду».

 

В искусство я навернулся… Сам не знаю как. В детстве ничто не предвещало интереса к искусству. Родился в семье партийно-советских чиновников в Бориславе, городе, который смеется по Франку. Сейчас — это город-призрак. Заезжать туда боюсь, город полумертвый. Людей почти не осталось. Борислав не смеется. Никому.

По-моему, в 1969 родители переехали во Львов. Я учился в школе № 6 на улице Зеленой, рядом — бывшие Офицерская, Маяковского, Кутузова, Радищева. Хороший район. И все друзья — там.

 

У бабушки Ваари на Кировоградщине, Георний косован слева, 1 год

 

В последнем классе сдружились с Олегом Капустяком, благодаря которому я начал интересоваться искусством. Импульс произошел в школе. В то время в советской школе была программа, учащихся возили по музеям, в другие города на экскурсии. Нас в школе повели в картинную галерею на выставку отца и сына Рерихов. Выставка стала для меня вспышкой, которая обратила в искусство. На этом фоне мы и сдружились с Капустяком. Дружим до сегодняшнего дня.

Ездили в Киев, в Каунас, Вильнюс, Ригу, смотрели вместе выставки, музеи. Ну и спектакли посещали, читали много. Книги брались на одну ночь, утром надо было отдать. Наши знания были поверхностными, зато эмоции чистыми — от души.

Хор «Дударик», 1972

 

Будучи студентами, мы любили ночью гулять. Просто ночью можно увидеть больше, чем днем. Пусть тогда Львов не так был освещен, как теперь, но … Ты знал этот дом, знал скульптуру, рельеф, барельеф, каштаны. Днем они просто каштаны — простреливаются зрением, а ночью под фонарями как пули. Сюрреализм. И тишина звенит… Молодые были, жизнь казалась невероятно длинной, и ты минимум гений, или где-то рядом.

 

Средняя школа № 6, Львов, Георгий Косован ворой слева, 1981

 

Вот так я, студент исторического факультета, потихоньку втянулся в искусство, хотя никогда не думал об этом серьезно. После окончания вуза у меня было распределение в Институт общественных наук — очень блатное место. Там, считай, гарантированная диссертация, и далее по восходящей… Я поехал в Москву на преддипломную практику. Там, кстати, узнал такую ​​штуку, как ксерокс, и обалдел. Мы потом еще долго такого не видели. Приезжаю домой, мне говорят, что звонили из Комитета комсомола университета, просили зайти. Прихожу в родные стены вуза. Там сообщают, что звонил ректор «Института прикладного декоративного искусства», мол, нужен не просто секретар комитета комсомола, но и историк, тогда он даст «часы» на кафедре. Посоветовали меня. Я ноги в руки и туда.

 

Прибалтика, Георгий Косован и его друг Игорь Гапон, 1981

 

А там, на этом месте работал профессиональный комсомолец. Он стремился «свалить» в научно-исследовательский сектор, где делали росписи и зарабатывали деньги, а его — бедолагу, с «прикладного» не отпускали, потому что нет замены. Так работала тогда система: винтик к винтику, колесико к колесику, пока не произошел большой «бамц»… Я не медлил. Пришел в «Институт общественных наук» и забрал так называемое «открепление». Помню, ученый секретарь, академик Стеблий спросил знают ли об этом мои родители? В подтексте это звучало: юноша, родители знают о твоей авантюре? Я что-то хмыкнул. Что мог сказать? О своем сокровенном желании окунуться в атмосферу искусства и богемы?

 

Средняя школа № 6, Львов, 1980

Но мой путь к богеме был непростым. Оказалось, что я не являюсь членом партии. Все думали, что я — член партии, а я оказался не член. Помню, все соответствующие бумаги мне уже подписали, как вдруг секретарь обкома спохватилась: «Эй, товарищ, ты забыл вписать …» Словом, она была удивлена моей невнимательностью, мол, забыл вписать в анкету членство в КПСС. И еще больше удивилась, когда я сказал, что не являюсь даже кандидатом туда. Дама-партиец не знала как поступить и «отфутболила» меня в райком. А райком рядом с обкомом. Десять минут ходу. И вот, пока я шел туда, за это время успели поднять шум на всю Львовскую область. Как это так?! Чем думал?! Крик, шум, а затем начали рассуждать, как разрешить єтот гордиев узел. Теоретически я мог бы догнать последний вагон поезда и «попасть» на ступеньку партии. Вариант выглядел, как наиболее рациональный. Однако, в нем нащупывалось крайне уязвимое место. Мои родители были советскими госслужащими, уважительными госслужащими и такой ускоренный процесс вступления в партию можно было трактовать как злоупотребление родственными узами. Коррупцией, как сказали бы сейчас. Я не хотел впутывать родителей.

 

1985 год

В результате, меня берут в райком штатным инструктором и оставляют «часы» на кафедре. Это счастье! Вокруг художники, творчаги… Захожу на первую пару, а там сидит мой друг детства, намного старше меня, после армии, бородатый и лысый Марьян Шеремета. Я молодой преподаватель, а тут друзья-товарищи. Кто-то позже поступил в институт, кто-то после армии…

 

Стадион «Дружба» (теперь «Украина»), Георгий Косован на соревнованиях по легкой атлетике, Львов, 80-е.

 

Конец восьмидесятых. В нос лупит запах перестройки. Открываются кооперативы, молодежные центры. Я в это время работаю старшим преподавателем кафедры истории и политэкономии и принимаю решение уходить на вольные хлеба — открыть галерею.

Как сейчас помню: едем с женой Ирой в троллейбусе, он звонит, поскрипывает, между нами тихая беседа, как вдруг я выпаливаю: «Ира, я бросаю институт и преподовательскую деятельность. Хочу организовать галерею и работать с художниками». Ира заплакала. Да и как не заплакать, если за художниками, как тогда, так и сейчас реноме алкашей, богемы, которая днем ​​храпит, а ночью что-то пробует рисовать в табачном дыме.

С супругой Ириной Резник, 90-е

Легко сказать, трудно сделать. Ведь нужно помещение. Это основа, фундамент. И тут мне пригодилась моя комсомольская репутация. Я знал, что на улице Франко есть помещение на балансе райкома комсомола. Я пришел к первому секретарю райкома и договорился с ним.

В тот момент я под культовым магазином «Лакомка» на Пляц Пруса встретил Игоря Шульева, которого знал много лет — с тех пор, как он работал грузчиком в Доме книги. Он меня спросил: «Шо? Как дела?» Я ответил, что собираюсь открывать галерею, и Шуля схватился за меня и повел в мастерскую Платона Сильвестрова — на бывшей Дзержинского, теперь Витовского. Я считал, что возьму картинки, повешу, и буду зарабатывать деньги.

 

Середина 80-х

 

А у Сильвестрова в мастерской вымпелы, флаги —  сплошной стеб над советской символикой. «Ого! — думаю, — На этом не заработаешь, но посадят гарантированно». Я еще не знал, что случай и моя неопытность привели меня к художникам андеграунда. Они буквально выплескивали на полотно свою чувственность и иррациональніе знания. Иначе не могли.

У Сильвестрова я услышал об андеграунде, концепциях и прошел ускоренный курс понимания современного искусства. Так я оказался не в добропорядочном Союзе художников, а за его кулисами, на обочине. Но именно эта «обочина» и формировала новый канон современного искусства. Я понял, что галерея будет другой. Это будет первая площадка в городе для тех интересных художников, которых выставкомы и Союз художников не пропускали на выставки. Затем сделал минимальный ремонт, и помещения заработало.

 

Платон Сильвестров, работа Генриетты Левицкой, холст, масло, 100х80 см, 60-е годы. Находится в Кельне в семье Сильвестрова

 

Чем был интересен Львов того времени? Средой, атмосферой. Чтобы почувствовать ее вкус люди, прежде всего молодежь, приезжали сюда потусоваться, как теперь говорят — на «Армянку», на кофе. Хотели нырнуть в атмосферу изобилия: здесь тебе музыка, там поэты, художники, киношники, фотографы. И невозможно кого-то выделить из этого богатства, потому что это была атмосфера искусства. Сейчас Львов — это туризм. Все. Точка.

Это был недолгий, но «золотой век». Кофе стоило девять копеек, к нему коньяк — меньше рубля. Все просто, никаких соблазнов мерседесами, виллами, Мальдивами. Нет денег, заходишь в кафе, встречаешь друзей, знакомых, и все нормально — жизнь удалась.

У нас с женой был тяжелый период: бывало имели воду из-под крана, имели газ, электричество и все. К родителям стеснялись обращаться, мы сами выбрали такую ​​жизнь. В конце концов, для того, чтобы выпить, закусить или просто поесть, деньги были не нужны. По крайней мере, так жилось тогда во Львове.

Чек за месячную арендную плату

Помню кафе, которое в народе называли «Собачья буда у тети Светы». Место далекое от роскоши, но с такой густой творческой атмосферой, что топор можно вешать. А тетя Света! Сейчас таковых не «делают»! Имела по настоящему «собачью» чуйку на людей. Увидит в очереди персону с «гнилью», первый раз в жизни увидит и скажет: «Вам кофе не будет! Лучше выйдите, чтобы не было шкандалю».

Художники встречались, пили кофе, коньячок «трехзвездочный», на заборчик ставили рюмки — и эти пятьдесят грамм продолжались вечность. Нон-стоп без конца и края. А если у кого покупали картину, то ясное дело, всплывал банкет — покупались батоны, кабачковая икра… Жизнь прекрасна!

Я достаточно объективно вспоминаю свои эмоции. Это не потому, что была молодость. Это был действительно счастливый период. Материальное не играло никакой роли, клянусь. Это было время, когда люди разговаривали. Они любили говорить, хотели разговаривать.

Развал совка и независимая  Украина. Трудно жилось невероятно, но трудно всем. Убежден, что именно тогда сложилась уникальная ситуация для творчества и для творческих людей. Потому что когда пошла коммерциализация, то подключились ее непременные спутники — большая украинская жаба и плагиат. Я знаю немало историй, когда лучшие друзья рассорились из-за того, что у одного покупают картины, а у другого — нет.

Я долго не мог решить каким художником открыть галерею. Хотел отерыть Аксининым. И Алик Веселов — друг Аксинина привел меня к Тане Сипер-Аксининой, его жене. Я ей сказал, что хочу открыть галерею некоммерческой выставкой Аксинина. Таня начала загибать пальчики, говорить что ей нужно для этого, и я понял, что это будет стоить для меня по тем временам денег, которых у меня нет. Поэтому я отказался от этой идеи.

Олег Капустяк посоветовал девушку, которая работала в Олесском замке — Ларису Евдокименкову. Она сама из Новгорода, закончила Ленинградку и каким-то образом оказалась здесь. Я поехал к ней посмотреть ее работы. К соцреализму они никакого отношения не имели: пастели, коллажи очень странные.

Открыли галерею выставкой Ларисы. Я арендовал в баре пару подносов с бокалами, а жена договорилась по поводу вина «Мурфотлар» и «Котнари». И пошло-поехало. Зал небольшой — 65 метров, но его хватало, чтобы делать персональные выставки. Дзеньки (Галины Жегульской), Володи Богуславского, Юры Соколова, Стаса Горского, Вытынанки (Елены Турянской), Игоря Яновича-старшего и многих других.

У нас сложился круг вокруг зала — художники и люди, которые интересуются творчеством. Каждый предлагал какую-то интересную идею. Какие-то я принимал, но не такие как перформанс Платона с коровами (поставить картину перед коровой и проверить надои молока). Некоторые отвергал, как чистой воды авантюру. Например, идею Шули кружить с картинами над пшеницей на вертолете. Дорого. Согласитесь.

Активными и плодотворными были 1989-1990 годы. Именно в этот период состоялась знаковая выставка «Дефлорация».

В 90-м году Юра Соколов организовывал на теннисных кортах международную выставку «90+». Ребята, а именно — Шуля (Игорь Шульев), Платон Сильвестров, Андрей Сагайдаковский и Шурик Замковский пошли договариваться, чтобы выступить на этой выставке блоком. Соколов отказал и сказал: «Идите к Косовану, пусть он вам делает выставку!» После Соколова ребята пришли смурные, недовольные. Спрашиваю: «В чем дело?» Шульев, как самый молодой: «Та шо? Сказал, идите к Косовану, пусть делает выставку. А кто такой Косован?». «Это я», — отвечаю. Тогда фамилии никто не спрашивал, все знали имена или поганялово.

И мы задумались, где можно сделать выставку. Я предложил забросить крючок в музей Ленина. Тогда он назывался «Общественно-политический центр имени В.И Ленина». Как ни странно, но директор согласился. Там площади — ого-го! Нам выделили 300 метров, и закрутилось. Я нашел спонсора. Он выделил пять тысяч рублей или десять, в то время — копейки. Помню, мы заказали очень много подрамников. Платон за день до открытия говорит: «Мне надо гроб». Я огромные глаза на него: «Какой гроб?» «Нормальный. В котором мертвецов хоронят». Ну что же, помчался в похоронную контору. Купил гроб, кажется 36 рублей стоил, а он тяжелый, холера, поднять не могу. Я его бросаю и беру меньше. Тетя смотрит на меня круглыми глазами: «Вы же за большой заплатили!» «Ничего, мне и маленький подойдет», — говорю. Заталкиваю его в машину и бросаю водителю: «В музей Ленина». А он: «Шишка какая-то умерла?» (в советское время «шишками» называли высокое руководство, прим. ред.)

 

Со старшим сыном в галерее, 1988

 

Не только Платон, практически все дописывали свои работы в последнюю ночь перед открытием. Как студенты. Саша Дячук сделал стильную афишу — Платон, Шуля, Сагайдаковский и Шурик на красном фоне, как вожди пролетариата. Еще шрифт такой петроградский. По сути, это был сплошной антисоветизм, но не кондовый, а веселый — творческое хулиганство. Художники оттянулись по полной. У теток, которые стерегли музейные коридоры, в глазах застыл испуг. Они себя пощипывали, чтобы проснуться. Для них, конечно, это сон. Им снится, что священными залами бродят лохматые люди с бокалами вина и свободно пускают под потолок сигаретный дым. Но к счастью, это была реальность.

 

С Платоном Сильвестровым, Кельн, 2005

 

Несколько лет галерея работала без документов. Зал, реально, был фейковый. И мне везло: ни разу никто не пришел с проверкой. Даже когда на выставке Володи Сурмача немного, мягко говоря, пошалили и соседи вызвали ночью милицию, приехало пару «бобиков», нас всех подмели и посадили в «обезьянник». Я сидел там и страдал. «О… — думаю, —сейчас раскроется, что у меня нет документов на галерею». Нет, повезло. Только в 90-м году я легализовал помещение. А дальше налоги — и все. Коммерция — не моя стезя. Мало-помалу начал сползать в долговую яму и до свидания! «Золотой век» закончился.

 

Георгий Косован и Олег Капустяк в гостях у художницы Леси Рыбы., начало 90-х.

 

Сейчас я смотрю на ситуацию со стороны. Имею такую ​​возможность, потому что я и есть «со стороны», сознательно «со стороны», во «внутренней эмиграции». И что я вижу? Действительно, это были золотые годы украинского искусства или по крайней мере — искусства Галичины.

Сегодня никто не вспоминает «Объединение молодежных клубов» во Львове. В 1986 году секретарем горкома комсомола был Александр Сирота, легендарная персона. В свое время он учился в Москве. Вернулся во Львов, создал ОМК («Объединение молодежных клубов») — своего рода кооператив под крышей комсомола. Первая выставка в Бернардинском дворике, на Марии Снежной, концерты Полунина, Пугачевой, клуб старых ретро автомобилей, планеристы, всевозможные культурные акции — это все ОМК. Кто-то помнит о нем и его «вкладе» во Львов? Никто.

Выставка в Мюнхене, Олег Капустяк, Вытынанка, Георгий Косован, Владимир Богуславский, 1995

 

Спрашиваю, куда делись афиши Саши Дячука — никто не знает. Мастерская печатала шелкографии.  Сколько он их — и политических, и художественных напечатал! Все афиши, начиная от первых антисоветских митингов, заканчивая афишами культурных мероприятий — все это авторские работы.  Никто не может сказать, где оно делось. Фотограф Виля умер, никто не знает где его творческое наследие. И я не знаю… Возможно, у родственников можно найти чемодан пленок или фотографий, но не уверен…

 

Выставка в Мюнхене. Экспозиция, 1995

Что касается сегодняшнего дня, я себя комфортно чувствую.  Живу во внутренней эмиграции. Я общаюсь с тем, с кем я хотел бы общаться и не общаюсь или стараюсь не общаться под разными предлогами с теми, с кем бы не хотел общаться. И живу так, как хочу. Мне нравится жить во Львове. Этот город шаговой доступности: высота, размер, ширина — все для человека. Я здесь все знаю, и меня знают. Упоминание в интернете или на доске почета, должности — это меня не интересует. Я никогда к этому не стремился, и продолжаю не стремиться.

Георгий Косован

Записано в Ужгороде.

 

бачите помилку, пишіть сюди