EN RU

ИСКУССТВО «НА СТЕНКУ НА КАЛИДОРЕ»

ИСКУССТВО «НА СТЕНКУ НА КАЛИДОРЕ»

Юрий и Людмила Каплуны (Киев), Андрей Трилисский, Анна Шерман (Киев), Ната Катериненко (Киев) на встрече с Виктором Марущенко (1946-2020). Галерея РА (Киев), февраль, 2013

Участники встречи:

Юрий и Людмила Каплуны, коллекционеры

Катерина Сытая, супруга Константина Климашенко

Анна Шерман, главный  редактор журнала «Антиквар».

Андрей Трилисский, галерист

 

Встретился народ с фотографом Виктором Марущенко в галерее «РА». Не в помещении его школы фотографии, у Андрея Трилисского. У той небезызвестной барной стойки в сумерках стол накрыли. В школе – занятия. У Трилисского – беседа жаркая.

Катериненко (Начиная разговор): Виктор вы активный участник арт-процесса. Как фотограф, вы являетесь человеком, который наблюдает процесс со стороны…

Марущенко (Замечая суету народа возле стола, нетерпеливо): Да наливайте уже вино! Выпьем, и будем говорить! (Выпив газированный напиток, отвечает на вопрос Зины) Из-за того, что смотрю на процесс со стороны и участвую в нем, скажу — то, что сегодня происходит в украинском искусстве – жалкое зрелище. Подъем в нем начался в начале 90-х с открытия фондов «Відродження», ЦСМ и приезда в Украину Марты Кузьмы, которая руководила ЦСМ. У Марты Кузьмы были на развитие украинского искусства миллионы, и она выталкивала наших на Запад. В этом состояла задача фонда Сороса. Художники ориентировались на контекст западного современного искусства, выставлялись в галереях Европы и Америки, пока не появился местный коллекционер.

 

ИСКУССТВО «НА СТЕНКУ НА КАЛИДОРЕ»

Анна Шерман у входа в Галерею РА

 

Катериненко (Заходящей в галерею Анне Шерман): Анечка, хочешь поучаствовать в нашем разговоре?

Шерман: Если не помешаю.

Народ (К Шерман): Колбаску берите!

Марущенко (Продолжая тему): Это было время, когда современные художники экспериментировали в разных медиа, и в фотографии в том числе. Но фото на внутреннем рынке не стоило столько, как живопись, им интересовались единицы. Когда в конце 90-х в Украине появился клиент, не считающий деньги, обративший внимание на живопись, все быстро переметнулись, и стали обслуживать его вкусы. Произошла переориентировка на внутренний рынок. Из-за этого рынка наши художники выпали из всех мировых процессов. Единственным человеком из пост-советского пространства, который попал в обойму западного рынка, является Борис Михайлов.

 

ИСКУССТВО «НА СТЕНКУ НА КАЛИДОРЕ»

Виктор Марущенко и Юрий Каплун, 2013

 

Катериненко: Вернемся к тому моменту, когда наши художники, как вы говорите, экспериментировали в фотографии.

Марущенко: В начале 90-х годов у украинской фотографии был шанс выжить, так как ею занимались художники. Сегодня в мире, в сontemporary art фотография занимает значительное место, но наши художники побежали к холсту, и сегодня на фотографическом поле у нас никого не осталось.

Катериненко: Вернемся к живописному контексту того времени. Что произошло в его поле? Почему сегодня на ваш взгляд ушел нерв, энергия из многих работ художника?

Марущенко: Потому что рынок реализации они сами для себя ограничили. Тут есть группа людей, которые создают имидж художника. Я живу на две страны и вижу, что происходит в Берлине. Там работает около четырехсот галерей. Половина из них выставляет медиа, половина — другие виды искусства. Работы уровня Криволапа стоят от четырех до семи тысяч долларов. Не выше. Откуда у нас взялись цены в сто тысяч? Живописи на западе много, ее используют, чтобы повестить на стенку, в том числе и в офисах. Наши художники сегодня занимаются преимущественно декоративным искусством, некоторые, как Петр Лебединец создают не живопись, а обои.

Зашла Катя Сытая. Опоздала слегка. Снова суета у стола. Шорох. Возня.

 Марущенко (Народу): Что? Отвлеклись? (с укором) Как-то у вас много всего вокруг стола происходит, а вокруг меня мало. Сейчас будете спрашивать, что вам вино, колбаску, сырок…(Услужливо к Кате Сытой) Что вам? (Продолжая разговор): Обратите внимания, что  зарубежных выставок сейчас никто не делает.

 

ИСКУССТВО «НА СТЕНКУ НА КАЛИДОРЕ»

«Без названия», 30,6 х 45,5 см. Фото: Виктор Марущенко (из коллекции Татьяны и Бориса Гриневых)

 

Шерман: Я знаю художников, которые на местном рынке не так известны, но у них есть выставки и в Монако, и еще где-то…

Марущенко: Это единичные случаи, построенные на личных контактах. Глеб Вышеславский выставляется в Антибах, где живет его мама. В начале 90-х это носило массовый характер.

Катериненко: Насколько конкурентоспособным в начале 90-х было искусство наших художников по отношению к европейскому?

Марущенко: Его адаптировали к Западу, вписывали  туда. Кроме того «открывали» наших художников. Художники — люди образованные, гибкие, они старались эту волну поймать.

Шерман: Вы сказали, что в Берлине искусство предназначено для офисных стен. Вам не кажется, что на западе тенденция аналогична нашей – ориентированность на внутреннего покупателя для бытового пространства.

 

ИСКУССТВО «НА СТЕНКУ НА КАЛИДОРЕ»

 

Марущенко:  Там этим занимаются художники среднего уровня, у нас же — выдающиеся мэтры. В Европе присутствует колоссальная градация искусства – есть Рихтер, Гурски, а у нас таких величин нет. Мы из бытовых художников делаем звезд. В их творчестве нет идей. Кто лучше мажет —  Лебединец или Криволап? Я не знаю. В чем искусство? В совмещении цветов?  Пространство contemporary art – это лаборатория. Идеи художников распространяются на прикладные виды жизни — дизайн, архитектуру, кино и прочее. Борю Михайлова приняли, потому что он нес идею — неумение фотографировать вынес как собственный стиль, плюс его работы носили социальную составляющую. Борис показал Совдепию в разрезе. А у нас, как моя бабушка говорила, это все ушло «на стенку на калидоре». Все выровнялись под эту стенку. Кого из наших художников можно вырвать из местного контекста и сказать – наверное, этот человек попадет в музей? Кризис в том, что всех погубили деньги заказчика, который диктует свои условия. А некоторые, как Ройбурд, к примеру, себя уже так внедрили, что им ничего переписывать под заказчика не надо – их тут уже кушают и так. Хотя его работы сегодня в чем-то напоминают карикатуры.

Катериненко (Указывая на Катю Сытую): Осторожней! Тут сидят любители Ройтбурда.

Марущенко (Смягчаясь): Не говрю, что Ройтбурд плохой. Но сколько можно!..  Михайлов — пример того насколько наше искусство не соответствуем мировому. Он дошел до МОМА, когда ему исполнилось семьдесят лет, а тут даже не отметили. Это был повод, чтобы его вернуть.

Катериненко: Вы сами что-то сделали, чтобы вернуть Бориса Михайлова в Украину?

Марущенко: А что я могу сделать?

 

ИСКУССТВО «НА СТЕНКУ НА КАЛИДОРЕ»

 

Катериненко: Сегодня у нас уровень цены художника равнозначен его статусу в социуме. Учитывая, что ваши фотографии редко продаются….

Марущенко (Эмоционально):  Почему редко?  Наши не покупают, покупают европейцы. Я перестал сознательно снимать еще в 2004 году, потому что у меня еще не переработан тот архив, который накопился. Архив за сорок лет приобрел новые смыслы и стал не только документальным, но и в какой-то степени антикварным. У нас никто не архивирует страну. Мы день прожили, и он никем не зафиксирован. У меня возник вопрос — что делать с архивом? Могу отдать в Музей истории Киева, но у меня нет уверенности, что он там сохранится. К примеру, у меня есть много отснятого театра. Я отношу архив в наш театральный музей. Говорю им — хочу  подарить вам 10000 изображений 70-80-х годов, в оцифрованном виде. Мне отвечают: «А фотографий у тебя нет?» Я говорю: «Бесплатно отдаю архив, потом напечатаете». Ответ следующий: «У нас денег на это нет, нам не надо, фотографии нужны». Как видите – я даже подарить не могу.

Каплун: Где-то в 80-е годы прошлого века я заходил в киоск и просил: дайте хоть какой-то фотографический журнал и мне ничего предложить не могли.

Марущенко:  Тогда было только два журнала — «Советское фото» и  чешский «Фоторевю». В 1972-м в Киеве на ВДНХ прошла выставка фотографии США.  Я на ней говорил с американцем, после чего меня вызвали в КГБ и попросили написать объяснение. Они якобы поймали американского шпиона, мол, у него конфисковали записную книжку, и там оказался мой телефон. Это была провокация, но объяснение мне писать пришлось. После выставки американцы оставили много книг. Где сейчас «Академкнига», был букинистический магазин, и эти книги оказались там. Я купил около пяти томов по двадцать рублей. Это была средняя зарплата советского человека. Знакомство с этими книгами меня сильно продвинуло. К тому же у моей знакомой, работающей в иностранной библиотеке на улице Ровенской, в подвале лежали швейцарские журналы «Камера». В них я открыл для себя репортажную фотографию. Источников информации было очень мало.

 

ИСКУССТВО «НА СТЕНКУ НА КАЛИДОРЕ»

На вернисаже в Галерее РА

 

Катериненко (К Трилисскому): Андрей, ты  слышал, критику Виктора в отношении наших художников, что они грохнули фотографию…

Трилисский: Я не согласен. Ее должны были двигать фотографы, а не художники. Contemporary art занимался и фотографией, и видео, и графикой, и живописью, и этим художники этого направления продолжали заниматься и в 2000-е годы. Фотографы должны были сами как-то двигаться от документальной фотографии и развивать рынок. Должно было быть предложение, которого до сих пор нет.

Катериненко: Ты согласен с мыслью о том, что изобразительный процесс погубила сосредоточенность художника на деньгах?

Трилисский: Многое зависит от личности художника, его настроения, понимания, какие у него деньги в кармане. Мне не нравится тенденция, когда сейчас некоторые художники пишут на фейсбуке о том, кто был напечатан в украинском «Форбсе» или кто продался на аукционах. Это все — не показатель искусства. Недавно по телевизору фонд Кучмы показал восьмидесятилетнего художника, которого считают украинским Ван Гогом. Я не видел картины вживую, но то, что увидел в репортаже – это  интересно. Аукционы – не показатель рынка. Виктор говорит, что наши художники ушли в рынок, но это максимум двадцать человек, а на слуху сто, и их уже можно отмечать. Они есть в этом пространстве, работают честно и эмоционально. Рынок не грохнулся. Он поднялся до какого-то уровня, а дальше — дело пиара и тех коллекционеров, которые сами начинают двигать художника. Третьяков и Терещенко тоже не всех заметили. Есть художники, которые публично почти не появляются. Мне рассказали о художнице, которая сидит дома, рисует, и у нее покупают работы от пяти до десяти тысяч долларов.

 

ИСКУССТВО «НА СТЕНКУ НА КАЛИДОРЕ»

«Без названия 2», 45 х 30,5 см. Фото: Віктор Марущенко (из коллекции Татьяны и Бориса Гриневых)

 

Марущенко: Это субкультура. Есть заказчик, у него газовая труба и он покупает ее работы. Она вне контекста. Украина продолжает быть рассадником субкультуры. Понимание и изучение искусства – это контекст. Сегодня нет советского искусства. Мы не жертвы террора и застоя. Мы свободные люди. Можно ехать в Европу или открыть интернет. Есть ли украинский сайт на каких-то иностранных языках, который мог бы представить наше современное украинское искусство? Или внутренний аукцион, где немец, француз или англичанин мог бы купить работу? Или давайте соберем все лучшее, поедем на Запад — в Берлин, Прагу и договоримся о выставке в продвинутой центральной галерее. Возьмут ли это искусство? Я не уверен.

Катериненко: А как же наша славная украинская школа живописи, которой нет на Западе?

Марущенко: Надо узнать – нужна ли сегодня живопись, является ли она актуальной? Насколько темы наших художников общенациональные? Есть процесс, который у нас отсутствует. Процесс называется современное искусство, в лаборатории которого работают Гурски, Херст и другие. У нас только Пинчук позволяет себе миксовать наших художников с западными.

Несколько лет назад выпустили книгу 100 художников и сделали какой-то рейтинг. Не могу понять ее принцип. Мы можем промаркировать  художника по финансовому успеху, по количеству выставок, но делать книгу, где мировой художник попадает на сотое место – абсурд! Какие-то эксперты за это проголосовали. Их товарищ Сталин бы расстрелял после такого результата.

Катериненко: Он был ценителем изящных искусств?

Марущенко (Отшучваясь): У него был автомат. По этой книге дети будут учиться, анализировать значимость художника. Искаженная картинка — это вред.

Катя: Существует ли творческая конкуренция среди художников?

Трилисский: Конкурентоспособность художника оценивает не он, а арт-дилер, коллекционер, галерист, покупатель, кто потом влияет на его продвижение. Недавно общался с одной галереей, и когда галерист предложил художнику сотрудничать, тот стал выдвигать определенные условия. Условия не устраивали, и галерея нашла другого художника, который пишет в похожей, нужной ей технике, но интересней и глубже. Это творческая конкуренция. В свое время мне понравился старыми  работами Алексей Малых. Мне не хватало такого художника в галерее. Мне он тогда напомнил уехавшего Павла Керестея. Я пригласил Алексея, и второго мне такого было не надо, как не надо второго Васберга или Блудова. Есть одна проблема. Сегодня у нас нет независимой арт-критики. Все издания решают свои задачи.

Шерман: Какие задачи должна решать независимая арт-критика?

 

ИСКУССТВО «НА СТЕНКУ НА КАЛИДОРЕ»

 

Трилисский: Давать оценку без влияния извне. Таких критиков должно быть несколько. Мне нравиться газета «Коммерсант». Там более независимые люди пишут.

Шерман: В «Коммерсанте» платятся гонорары и есть редакционная политика, есть отдел культуры, который возглавляет опытный человек, в достаточной степени независимый, который эту политику реализовывает. В масштабах страны, отрасли — этого нет.

Катериненко (Возвращая разговор к мировой фоторафии): Виктор, вы заговорили о Михайлове, его работы ловко балансируют на грани пошлости и искусства.

Марущенко (Категорично защищая фотографа с именем): Пошлости в его работах нет.

Катериненко: Но бомжи, которые вызывают отвращение у публики…

Марущенко: Это проблема публики. Михайлов в советское время был асоциальным элементом – маргиналом. И он снимал свою частную жизнь. В результате появилась книга, которая называется «Сюзи и другие». Когда он с этим материалом выехал на запад, выяснилось, что за всю историю Совдепии наиболее точно эту совдепию показал именно Михайлов. Поскольку он не мог внести что-то современное в европейский рынок, так как  фотографировать он не умеет, но он понял, что нужно работать с социальными группами. Это тоже часть современного искусства – показать ту среду, в которую простому человеку трудно зайти. Он выбрал бомжей. В последнем проекте «Чай, кофе, капучино», Михайлов поднялся выше, исследовал так называемую околовокзальную группу, которая отличается от бомжей тем, что имеет жилье.

Катериненко: В моем обывательском восприятии существуют определенные табу, Михайлов подвинул мою планку приятия определенных явлений в искусстве…

Марущенко: Ограничения выставляет само общество, и искусство борется с общественными запретами. Если говорить о фотографии, то те фотографы, которые нарушали границы, вошли в ее историю. Например, Диана Абрус в пятидесятые годы стала снимать маргинальных людей. Двадцать лет назад бомжей снимать нельзя было. Михайлов это ограничение переступил. Обратите внимание — то, что ранее называлось порнографией, ввели в ранг искусства. Сегодня, если есть под порнографической фотографией подпись, то это авторская фотография, если нет – порнография. Сформировано пространство искусства, где это показывается с определенными ограничениями – нельзя размножать, нельзя посещать молодым людям до двадцать одного года. У нас люди в массе своей мало образованы, не разбираются во многих вещах. Планка понимания падает. Но если публике показывать разное искусство, можно изменить ситуацию. Взять Виктора Пинчука. Его выставки сперва вызвали бурю протеста, но потом все привыкли. Люди воспитываются, начинают понимать, что так выглядит современное искусство. Это хорошо, если не брать во внимание то, что недавно на Херста в Берлине за неделю пришло всего шесть человек. У нас из этого делают событие. Мы живем в ненормальном мире, где переформатированы ценности. Сontemporary art в Европе занимает десять процентов от всего искусства. Кто хочет смотрит, кто не хочет – нет. У нас в «Пинчукартцентр» возят из Белой церкви детей и говорят, что это музей, и дети считают, что музей выглядит именно так. По-моему мнению — это вредительство.

Катериненко: К Пинчуку привыкли, но те, кто сегодня у нас занимаются фотографией не рискуют, не нарушают табу. К чему тут публике привыкать?

Марущенко:  Общество к риску художника должно быть готово.  Художник должен чувствовать обратную связь. В 70-е я познакомился с датчанином. В его стране порнография свободно демонстрировалась. Я как советский человек, не мог понять, как так может быть. Потом вышла советская статья о фотографии скандинавских стран, где эта тенденция подверглась критике. Но контекст для появления этой фотографии в Дании был. Оказывается, в те времена там была слабая рождаемость, и с помощью порнографии они пытались стимулировать процесс. То есть был общественный запрос, и социум был к этому готов. Мы необразованны. Мы не можем сюда внедрять то, что происходит на Западе, так как публика не готова.

 

ИСКУССТВО «НА СТЕНКУ НА КАЛИДОРЕ»

 

Каплун: Вы в своем творчестве переходили границу, выступали провокатором?

Марущенко: Нет.  Но были моменты, когда я не снимал, хотя мог. Когда мы приехали  9 мая 1986 года в лагерь, куда эвакуировали всю смену из Чернобыля, нам сказали, что люди, находящиеся там – смертники. В столовой все обедали в абсолютной тишине. Можно было услышать летящую муху. У меня рука потянулась к фотоаппарату, но ко мне подошел облученный человек и сказал: «Молодой человек, не надо». Можно было сделать исторические снимки, но его просьба была настолько проникновенной, что я решил не эпатировать этих людей. Это был единственный случай в моей практике, и в тот момент я сделал свой выбор.

Каплун: В журнале «Корреспондент»  прочел дискуссию о том, что должен делать фотограф, попадающий в зону катастрофы. Вывод был следующим – делать свою работу, спасать должны другие.

Марущенко. В западной школе фотографии эта черта четко очерчена. Вопрос, до какой черты фотограф при исполнении, а с какого момента – соучастник преступления, очень важен. У нас в журналистике этику не преподают. Эту тему я поднимал, когда вандалы пилили крест. Никто из фотографов не подошел, не дал вандалу по жопе. А могли бы! Люди теряют собственное «я». Они считают, что выполняют профессиональный долг. Крест пилить – это последнее дело. И вообще — многие явления, имена нашего прошлого — надо задвинуть в историю, провести черту, и сказать: «Не трогаем. У нас есть новые герои».

 

Материал создан при поддержке Юрия Каплуна и Константина Климашенко

МІТЄЦ надає майданчик для вільного висловлювання, але залишає за собою право не поділяти погляди героїв порталу.