Меню

ГУСЕВ О ГУСЕВЕ

Биография Игоря Гусева (Одесса). Материал создан при поддержке «Українського культурного фонду»

 

 

Меня зовут Игорь Гусев. Я — украинский художник.

Первое, что обычно приходит в голову при упоминании Одессы — это фраза из песни «Но и Молдаванка и Пересыпь» … Именно на Пересыпи, 13 ноября 1970 года я родился. Мало кто знает, что Пересыпь — это одесская Венеция, расположенная в самом индустриальном районе города. Это самая низкая географическая точка, и после очередного ливня вся вода из города стремится сюда.

Пересыпь после ливня. Фото Михаила Гусева

Все свое детство я провел в воде. Бывали случаи, что мою улицу затапливало так, что мои соседи плавали в гастроном на резиновой лодке. В это же время отец забирал меня из детского сада, который находился в районе Второго Заливного переулка. Ему приходилось нести меня на руках, потому как уровень воды там достигал более полутора метров. Конечно же, детвору такие погодные перипетии приводили в восторг. Они привносили в нашу жизнь дух романтики и приключений. Морские путешествия, пираты и фрегаты стали частью моей жизни благодаря этому району.

Игорь Гусев, 3 года, фото Михаила Гусева

Жил я в полуразрушенном доме на улице Богатова 17. Каким-то чудесным образом он сохранился до сих пор. В середине семидесятых прямо за его стеной в один прекрасный день возник советский долгострой, доступ в который я открыл первым. Первым перелез через забор и бросил камень в котлован с тонкой корочкой льда. С тех пор туда не заростала пионерско-хулиганская тропа. Среди камышей и лягушек, которые очень скоро появились в котловане, мы жгли костры, строили шалаши и копали землянки. Из деревянного забора мастерили плоты и лодки, на которых устраивали грандиозные водные баталии. Так через три минуты после выхода из квартиры я попадал в царство приключений.

Пересыпьские хлопчики, фото Михаила Гусева, 1973 г.

Меня не долго тянуло к местной шантрапе. Мой отец — Михаил Степанович Гусев был фотографом. Он пытался меня научить всему, что связано с эстетикой. Я присутствовал при печати фотографий, учился заряжать пленку в бочок для проявки и в фотоаппарат. Это было крайне нелегко. В те времена нужно было совершить сложную систему манипуляций, чтобы в итоге получилась фотография. Отец пытался учить азам. Это требовало большого терпения.

Михаил Степанович Гусев

У отца были по тем временам хорошие фотоаппараты. Я часто просил посмотреть в объектив, где все было размыто, а какой-то специальный участок оставался четким. Отец терпеливо сопоставлял цифры, выводил верные данные диафрагмы, выдержки и делал снимок. Это было волшебство. Я как бы попадал в особенный виртуальный мир, понимал, что в этом есть что-то, что притягивает меня. Уже с появлением компьютера, я понял, что он и есть продолжение пути в загадочный мир, в котором мне хотелось присутствовать с детства. Теперь я использую этот мир в работе.

Игорь Гусев, 3,5 года, фото Михаила Гусева

В моем детстве был прибор, который назывался «Волшебный экран». Он имел собственно экран и два колесика под ним, и, если изловчиться и синхронно их крутить, они позволяли что-то нарисовать. Рисунки получались очень несовершенные, говоря сленгом того времени — «каличные». К тому же они не могли сохраниться, как только ты переворачивал этот прибор, сверху на рисунок падал графит — порошок, который уничтожал все. Тогда я мечтал  изобрести такой прибор, в котором можно было бы что-то нарисовать, а потом как-то вынуть оттуда.  Так моя детская мечта сбылась с появлением Photoshop, компьютера и принтера.

В детстве, начитавшись рыцарских романов, я проникся книжными идеалами. Искал настоящую мужскую дружбу, бескорыстие и благородство. Мне казалось, что все это ищут. До сих пор моя прекрасная жена — художница Ната Трандафир говорит, что я слишком часто идеализирую людей и мое понимание дружбы старомодно. Однако, существуют и люди, которые вам скажут, что Гусев, который говорит о дружбе — это смешно, потому что, как оказалось, мои представления — это одно, а представление других людей обо мне и дружбе со мной — совершенно другое, и они ну никак не пересекаются.

Если брать совершенно раннее детство, в нем присутствовала ситуация визуального голода. По телевизору шли две программы: одна из них — «Сельский час» или «Вести с полей», вторая – трансляция съезда КПСС и, очень редко, черно-белый фильм про Чапаева. Фильм был для нас тогда  очень большой радостью.

Хороших иллюстрированных изданий почти не было. Единственное, что можно было листать – это журнал «Здоровье» или «Работница» — ежемесячные издания, которые были культовыми для советских граждан.

Журнал «Огонек» выписать было невозможно. «Перец» и «Крокодил» я находил в залежах где-то на чердаке в деревне.

Мне нравилось погружаться в мир советской периодики, но в основном я смотрел картинки.

Рисунок Игоря Гусева, бумага, цветные карандаши, 1975 г.

Находясь внутри этого визуального голода, я решил продуцировать что-то сам. В то время было туго не только с периодикой, но и с бумагой для рисования. Я брал обратные стороны фотографий, которые печатал отец, переворачивал и рисовал, а иногда пытался разукрашивать и саму фотографию. До больших форматов я дорвался где-то в шесть лет. Мне выпал случай нарисовать на одной из курсовых работ по черчению моей сестры Тани. Перевернул ее чертеж и нарисовал одной линией русского богатыря на коне. Меня пожурили, но мне повезло — преподаватели приняли чертеж сестры.

Валентина Григорьевна Гусева

Наверное, первое осознание того, что я хочу быть популярным художником, ко мне пришло в года два-три. Как сейчас помню, когда моя мама Валентина Григорьевна Гусева заходила со мной на руках в общественный транспорт, все пассажиры мило улыбались, женщины смешно сюсюкали, заглядывали в глаза, и уступали место. Мое детское сознание уже тогда концентрировалось на эмоциях удовольствия, и я начинал задумываться, для чего я родился на этот свет. Тогда мне казалось, что благосклонное внимание, подаренное мне людьми, останется со мной навсегда.

 

Игорь Гусев. «Ежик в тумане», х/м, 100 х 120, 2003 г.

Одна из основных первичных функций художника  — это подпитка вниманием зрителей, критиков и коллекционеров… Я понял это еще в детском саду, ну в том, который был на Пересыпи. Однажды в полдень, после тихого часа, моя воспитательница Тамара Ивановна нарисовала 21-ую Волгу розового цвета и сказала, чтобы все дети нарисовали что-нибудь, связанное с правилами дорожного движения. Идея мне пришлась по душе, и я нарисовал угловатую машину со светом фар, асфальт и светофоры. Нарисовал смело, экспрессивно, и, как мне казалось, очень хорошо, по всем канонам, царившим у нас. Но в этот день канонов придерживались не все. Мой друг Игорь Недолуженко, сидевший ближе всех к рисунку воспитательницы, неспеша срисовал его, причем один в один. Сейчас я понимаю, что в моей жизни это был первый опыт постмодерна. Оригинальный рисунок изображал розовую Волгу. Он нарисовал такую же, но голубую. Когда рисунки выставили на всеобщее обозрение, воспитательница сказала, что побеждает рисунок Игоря Недолуженко. На мою работу тогда вообще никто не посмотрел.

«Клетка», х/м., 200 х 300, 2005 г

С этого дня я понял, что внимание, вкус которого я успел полюбить, можно получить нарисовав красивый рисунок. Тем более, что петь, танцевать и читать стихи не очень-то и хотелось. Так я из маленького baby превратился в мальчика. Я начал больше рисовать. Отец всегда шел навстречу моим увлечениям. Он научил меня перерисовывать, используя диапроектор. Тогда у меня был любимый диафильм про Персея и Андромеду. Я брал альбомчики для рисования, которые ко времени моего взросления появились в продаже в магазине «Игрушки», насвечивал, непринужденно обводил силуэты, а потом раскрашивал акварелью. Все, конечно, восхищались. Технику создания своих работ я держал в тайне, да и никто особо не выспрашивал. Тогда было принято радоваться успехам друг друга. К этой детской своей практике, я вернулся спустя многие годы, когда мои друзья посоветовали мне использовать для работы видеопроектор.

«Егорыч», х/м, 150 х 200, 2005 г.

В средней школе 113 я был уже общепризнанным художником. Классе в четвертом, учитель рисования и труда Анатолий, не помню отчества, сказал, что мне обязательно нужно продолжать обучение. В двенадцать лет, отец отвел меня в художественную школу, куда меня приняли без экзаменов. Так началось мое уже осознанное движение в сторону прекрасного — страсть, привычка, увлечение, новый образ мысли. Не могу сказать, что я стал другим человеком, но когда сверстники жарят голубей и взрывают в кострах пустые баллоны от аэрозолей, а ты дискутируешь с преподавателями о гении Микеланджело или об отличительных чертах эпохи романтизма, ты и твоя жизнь постепенно меняются.

По настоянию преподавателей из художественной школы родители выписали мне журнал «Юный художник». Я никогда не читал его, но по многу раз пересматривал картинки, с каждым годом все более и более углубленно. Некоторые номера сохранились до сих пор. Но читать их я по-прежнему не решаюсь. Достаточно просто подержать их в руках. Когда я приезжаю в гости к маме руки так и тянутся к ним.

Во времена, когда я уже учился в художке стали модными советские пропагандистские фильмы про детей, которые переезжают в новую школу, живут в новостройке, в новом коллективе, новыми людьми, в новых перспективах. Тогда эпоха застоя и депрессивная Пересыпь начали как-то угнетать и подавлять меня.

«Барби и медведи», х/м, 100 х 100, 2003 г.

И вдруг, находясь на улице Помошная, в гостях у тети Аиды, я узнаю из телеграммы, что наша семья, получила квартиру на жилмассиве Таирова в новом, только что сданном, шестнадцатиэтажном доме! Та жизнь, о которой я мечтал несколько последних лет, наконец-то началась. В ней мне нравилось все. Нравилось, что какое-то время можно было побыть загадочным, а потом, совершенно неожиданно для всех, проявить себя. Нравилось получать удовольствие от того, что тебя никто не знает, особенно твоих способностей. Нравилось смотреть на лица соседей новоселов. Нравилось абсолютно все!

Наша классная руководительница двадцативосьмилетняя учительница математики Раиса Ивановна собирала весь класс на вечеринки у себя дома: девочки пекли торты, мальчики приносили магнитофон и колонки. По тем временам это было достаточно прогрессивно. Мы выключали свет и танцевали под Scorpions. Как-то раз в темном коридоре я увидел книгу «Модернизм, или антиискусство». Открыл, полистал и нашел там Марселя Дюшана, Пабло Пикассо, Рене Магрита, Хуана Миро и понял, что во что бы это ни стало хочу, хочу получить эту книгу!

Группа КГБ, 1995 г.

Преподавательница была не против, но попросила оставить в залог две кассеты JVS, которые я принес с собой. И хотя это были кассеты моего приятеля, я, не раздумывая, согласился. Отдал чужие кассеты. Приятель отнесся к этому факту спокойно. Он тоже ходил со мной в художественную школу. Кроме того, состоял в группе «КГБ», называвшейся по первым буквам фамилий художников Канчуры, Гусева и Барабонина. Основным занятием группы были записи узкопрофильных экспромтов на магнитные носители.

Так, с 14 лет я начал увлекаться модернизмом. Книга очень впечатлила меня. И иллюстрации, и тексты. И даже критика в свете решений последних съездов КПСС. Я прочитал ее несколько раз, хотя сразу понял, что вся интересующая меня информация находится между строк.

В худшколе, 1984 г.

Многие люди в Советском Союзе, конечно же, понимали, что тому, что говорится в масс-медиа, этому нельзя особо верить.

 

По пути в худучилище

Мы еще в школе любили задавать неприятные вопросы преподавателям на тему: если мы так хорошо живем, почему же у нас нет жвачки и джинсов?

Они отвечали, что мы победили фашизм, мы летаем в космос, и этого достаточно, все остальное — напускное. Тогда мы спрашивали: почему же к нам не переселяются американцы, если у нас так хорошо? Нам отвечали, что в в прошлогодней газете «Комсомольская правда» такой пример есть — поищите!

В те времена школьники были обязаны носить школьную форму. У нас с этим было еще строго. Как-то раз я словил себя на мысли, что уже пару месяцев сижу на уроках в вельветовых штанах и в вязаной кофте цвета глубокого ультрамарина.

Но ко мне не придирались. Мол, он же художник, пускай так ходит. Тогда я окончательно понял, что нахожусь в привилегированном положении.

Меня освобождали от уроков, так как нужно было срочно нарисовать стенгазету или плакаты к «Веселым стартам» (спортивные соревнования). Я гулял по пустой школе, иногда меня встречала завуч. Она вела меня в пионерскую комнату что-то рисовать.

Уже тогда я начал пользоваться всеми современными средствами изобразительного выражения.

Выпустил стенгазету типа «Молнии» и заложил в нее принцип диалога с учителями школы. Сфотографировал их, вырезал фейсы, приклеил, остальное дорисовал. Учителя географии поместил в открытый глобус, из которого шел пар. Учительницу истории, восмидесятилетнюю коммунистку, изобразил как Фемиду.

Это был успех. Возле моей газеты было не протолкнуться. «Кто рисовал?» – спрашивали. «Гусев, конечно», — отвечали. Первые опыты коммуникации с социумом были весьма удачны.

Примерно в тот же период у нас началось повальное увлечение heavy metal, и я стал востребован среди сверстников как человек, который без труда нарисует пастовой ручкой на спине джинсовой жилетки надпись Metallica или Accept.

На какое-то время я охладел к модернизму. Любил только жонглировать терминами типа футуризм, кубизм, сюрреализм…

Но рисовал в основном ведьм, вампиров и драконов. Собирал значки и плакаты, разрабатывал шрифты для несуществующих групп. Любовь к стилю кэмп я испытывал долгие годы, но потом в один момент она исчезла из моей жизни.

 

Поклонник heavy metal и его мама, 1985 г.

В последних классах мы начали определяться — куда идти учиться дальше. Моя мама, трезво оценивая будущее, настаивала, чтобы я стал зубным техником, так как это сулило хороший стабильный заработок. Я сказал, что нет, хочу в художественное училище.  В то время туда было очень сложно поступить. Это была престижная профессия, так как существовала система госзаказов, которые распределялись Союзом Художников. Получив хороший заказ, можно было заработать чуть ли не несколько тысяч рублей в месяц, оформив какой-то сельский клуб или библиотеку.

Я проблемой поступления не озадачивался, просто хотел быть художником. Многие отговаривали моих родителей, чтобы не плодили нищих, так как считали, что я обязательно стану неудачником.

Постпанк, 1995 г.

Я начал усиленно готовиться к поступлению, брал уроки русского языка, чтобы быть подготовленным по всем фронтам. Во время экзамена мне поставили двойку по диктанту, хотя диктант я писал на пять. Мой репетитор, который готовил меня к поступлению, говорила о возможности подавать апелляцию, но в тот момент она куда-то уехала из Одессы, а мы как-то не решились.

Все лето я пребывал в колоссальном стрессе из-за факта этой несправедливости. Но осенью вернулся в школу №29, проучился еще один год и поступал уже после девятого класса. Тогда мой отец обратился к своим друзьям-художникам, объяснил ситуацию, они ответили, что помочь ничем не могут, но при возможности замолвят словечко, чтобы меня не срезали. Так я получил точно такие же оценки, что и в прошлом году, но по диктанту и литературе мне поставили, сколько я и заслужил — пять.

Фото-эксперименты Михаила Гусева

 

Первое, что вспоминаю об училище, я почему-то начал носить пиджак, галстук и дипломат. Хотел выглядеть взрослым. Но уже через пару месяцев перешел на растянутые свитера и рваные джинсы. Тогда рваные джинсы в моду еще не вошли. Сейчас мне не понятно, зачем нужен был галстук, ведь должны были быть сразу растянутые свитера.

Первые несколько занятий я провел в каком-то оцепенении. Не мог собраться. Мне хотелось сразу нарисовать так, чтобы все ахнули. Ко мне подошел мой преподаватель Криштопенко Владимир Владимирович и сказал, что я зря сижу, что у меня ничего не получается, и что, возможно, пора забрать документы, так как, видимо, я не туда попал. После этого замечания я за 10 минут нарисовал все, что было нужно.

В училище было интересно. Это было очень модное место, где было весело и прогрессивно. После того, как я туда поступил, многие мои школьные товарищи, которые в школе относились ко мне достаточно прохладно, пересмотрели мой статус и начали со мной дружить, и когда оказывались в центре города, обязательно приходили ко мне в училище.

Галерея «Норма», выставка «Наш мэр — Борман».

Новый виток расширения сознания я испытал, когда попал в кофейню «Зося», находвшуюся недалеко от художественного училища в переулке Маяковского. Там собирались очень интересные персонажи — панки, художники, поэты и музыканты. Курили сигареты, пили кофе, проще говоря — тусили. Очень скоро я познакомился практически со всеми и на долгое время погрузился в мир, в котором все играют new wave, post punk, экспериментальную музыку и рисуют достаточно странные картины.

Мои новые друзья не имели художественного образования и поэтому рисовали как могли, но каждый из них хотел научиться делать это, как я. И когда я рисовал намеренно плохо, они недоумевали, зачем я это делаю, и просили рисовать «хорошо». Но была эпоха new wave, и я хотел и рисовал ярко и экспрессивно как ребенок, тем более, что в училище приходилось с утра до вечера упражняться в академизме.

Кроме «Зоси», у нас были и другие тусовочные места. Холодными зимними вечерами мы собирались в гигантском бомбоубежище Юры Пальца — продюсера, который собрал вокруг несколько десятков рок-групп и устроил там репетиционную базу. В пустых отсеках обычно стояло по несколько холстов в рост человека, которые были отвинчены и украдены где-то на соседней улице или в парке. В основном изначально на них были коммунистические лозунги или портреты Ленина. На них и рисовали панки в ожидании репетиции своей группы. В один прекрасный день это место посетил и художник Александр Анатольевич Ройтбурд.

У картины «Стена», 2007 г.

Все происходящее в бомбоубежище ему очень понравилось, и он тут же пригласил всех художников к участию в какой-то выставке. Всех, за исключением меня, деликатно объяснив мне, что то, что я делаю — это немодно. С тех пор мои новые друзья стали смотреть в мою строну как-то странновато.

Конец восьмидесятых-начало девяностых завершали эпоху глобального дефицита визуальных образов. Капитализм постепенно прорывался в совок через терминатора и горячую жевательную резинку. Это сегодня все более-менее понятно, а тогда подержать в руках журнал Flash Art было сродни полету в космос Все искусство создавалось по наитию, мы понятия не имели о модных тенденциях. Мы эволюционировали, вдохновленные только своими фантазиями и направлениями в искусстве, которые придумывали по нескольку десятков в день.

Группа студентов художников-оформителей, Игорь Гусев слева, во втором ряду, 1989 г.

Конечно, с сокурсниками я тоже общался. В основном все они были не из Одессы. Помню, как я ставил рок-группу «Кино» девчонкам из своей группы, которые упорно слушали «Ласковый май». Они умоляли меня выключить это! В итоге, на последнем курсе у каждой из них было по пять-шесть альбомов «Кино» и плакат Цоя над кроватью.

«Котик» в кафе «Кавос» на улице Пастера — работа, впоследствии украденная у Игоря Гусева, 1998 г.

Я закончил училище в 1991 году, когда распался СССР. Во время моей работы над дипломом, умер отец. Я оказался в финансовом вакууме. Когда Саша Ройтбурд позвал меня к себе работать, сразу согласился. Тем более, что работа была мне знакома — писать картины. Это распространенная практика. Саша готовил большую выставку в галерее Марата Гельмана в Москве. Нужно было срисовать Пуссена, Давида ну и других классиков, а после удвоить, слегка растиражировать изображения. Этим я и занимался. Забавное было время, хотя и несытое… Помню, Ройтбурд продал кому-то небольшую картину, и ему пришли деньги — 500 рублей. Он остановил кипевшую работу, и мы срочно поехали покупать микроволновку, потому что она стоила на тот момент 300 рублей. Пока мы приехали, она стоила уже 600 рублей. Вот такая инфляция была неслабая. Но микроволновку он все-таки купил.

Игорь Гусев, «Планета Борщ», х/м 200 х 150, 2011 г., 200х150

Естественно, об авторской самостоятельности тогда было смешно говорить. После того, как проектный институт, где работала моя мать, расформировали, она устроилась билетером в оперный театр и предложила мне пойти декоратором при его комбинате. Я согласился. На комбинате мне нравилось. Гигантский цех на четвертом этаже, индустриальный дизайн, железные лестницы и прожекторы, а разговоры все о «Травиате» да о «Лебедином Озере». Зарплата была 15 долларов, но опера и балет пленили меня. Это была абсолютно иная артистическая жизнь. Проработал там несколько лет, параллельно пытался что-то рисовать, но денег на краски не хватало.

В мастерской, фото Наты Трандафир, 2010 г.

С киевскими художниками Арсеном (Арсен Савадов), Слоном (Олег Голосий) и Гнилом (Александр Гнилицкий) я познакомился в 1992 г. на выставке «Штиль». Это был один из последних проектов, завершавших живописную интервенцию, навеянную подвигами трансавангарда.

Ройтбурд, курировавший одесский десант на выставке «Штиль», назвал формат произведения. Картина должна быть не меньше, чем три на два метра. У меня на такой огромный холст и подрамник денег не было, и я пригласил в соавторы своего приятеля из парралельной группы Семена Стоматова (сейчас живет в Анкаре). Мы так лихо расписались, что успели сделать целую серию из трех трехметровых работ. Правда, в этот раз пахал в основном Семен. В Киеве выступили очень удачно. Обвязали практически черно-белые картины широкими розовыми лентами и прибили таблички с моими стихами.

Любимая, смейся!

Зачем ты тоскуешь

И думаешь только о нас?

Цианистый калий

Твоих поцелуев

Приму я в назначенный час

Арт-критики Константин Акинша и Александр Соловьев, не сговариваясь, назвали их конфетными коробками. Это был успех! Успех группы «Подонки» — так нас тогда называли. Но еще задолго до ее появления, я эпатировал публику. При встрече целовал руки как женщинам, так и мужчинам. Шалил и кусался.

Галерея «Норма», проект «Кровь и плоть», 2008 г.

Название «Штиль» было пророческим. После развала Советского Союза художественная деятельность практически прекратилась. А мне так хотелось  верить, что все только начинается… Несколько следующих лет я провел, привыкая к бедности, бандитам и инфляции. Тогда даже покупка одного апельсина была для меня настоящим праздником. Но и это время куда-то утекло.

Украиной заинтересовался человек-филантроп Джордж Сорос. Он начал раздавать гранты художникам, чтоб те делали инсталляции, перформансы и видео-арт, но только не живопись, которая нафиг не нужна институциям. Так, неожиданно для себя, мы оказались в эпицентре contemporary art.

Большинство выставок курировал художественный директор одесского ЦСИ Сороса — Александр Ройтбурд. Как у любого художника, у него были свои предпочтения. Он любил метафизику, эрос, танатос и расчлененку. Все  в одном флаконе. В его проектах все жидкости, которые есть в человеке, всегда били через край. Чуть позже  появились Кульчинский и Чекорский, которые делали ставку на видео-арт, и Вадим Беспрозванный, тяготевший к реляционной эстетике Николя Буррио. С их приходом, выставки стали более причесанные и нарочито скучноватые. Анализировали ситуацию и также вели кураторскую деятельность, в основном, Елена Михайловская и Михаил Рашковецкий.

На отдыхе в Ботаническом саду Ялты, фото Наты Трандафир, 2011 г.

Когда пришли 2000-е, Сорос ушел из Украины, и все грантовские кормушки благополучно закрылись. Я пошел работать дизайнером, но дизайнер в Одессе — это в лучшем случае 300 долларов, при условии, если их тебе заплатят. Обычно я устраивался на работу в журнал или в какую-нибудь газетенку, работал пару месяцев, пока меня не начинали кидать на деньги и, в итоге, не увольняли. И так было постоянно. Но однажды я понял, зачем мне работать дизайнером, если я могу нарисовать одну картину, продать ее за приличные деньги, и не выслушивать монологи капризного заказчика с утра до вечера. Так я вернулся к живописи.

К этому времени капитализм в Украине уже относительно сформировался, и появилась прослойка достаточно обеспеченных людей. У них были деньги, которые они были готовы потратить на искусство, и оно постепенно вошло в моду. Сотрудничая с галереей Людмилы Березницкой, которая тогда называлась еще L-art, я стал хорошо продавать работы. И с тех пор в дизайн я больше не возвращался.

Из серии «Травести СССР», х/м, 100х100, 2006 г.

Украина середины 2000-х. Эпоха правления политиков Тимошенко и Ющенко. Все вокруг покупают в кредит квартиры и машины. Открываются галереи. Невероятно раздутые цены на художников Глущенко и Шишко только стимулируют продажи картин и новый интерес к искусству. Но это продолжается недолго. Почти одновременно случается обвал их цен, похоронив мечты многих украинских авторов на высокую стоимость на внутреннем рынке. Планомерной поддержки государства либо бизнес-элит, которые были бы заинтересованы в продвижении украинского искусства на мировой арене, как не было, так и нет. Единственное, что действительно порадовало на тот момент, так это украинский аукцион Sotheby’s, на котором ушла моя картина. Но живопись это дело такое, когда ты уже вкусил нечто безграничное, всегда, хочется какого-то продолжения.

Галерея «Норма», выставка «Кровь и плоть», Игорь Гусев со своей картиной, 2009 г.

Одесса. Жаркое лето 2007-го. «Музеи мертвы, институции дискредитированы, галереи буржуазны. Последним островом жизни остается барахолка. Именно здесь, в сердце Молдаванки на Староконном рынке и возрождается старый, добрый акционизм». Так начинался манифест движения «арт-рейдеры», которое я однажды инициировал. Пригласил знакомых художников на Староконку и предложил им на 100 гривен накупить барахла, превратить его в инсталляции, которые тут же и выставить. Прямо на рынке мы расстелили черный целлофан, выложили объекты, которые изготовили, подписали их и раздали открытки с названиями проекта.

С каталогом «Арт-рейдеры», фото Оксаны Канивец, 2013 г.

Это был успех. После первой акции, которую курировал непосредственно я, движение арт-рейдеров просуществовало еще три года. Среди кураторов были Сереженька Ануфриев — «Разбор полетов», Ленчик Войцехов — «Оторвали попке жопку», Игорь Чацкин — «Певчие птицы и лепнина» и другие. В общей сложности у нас проучаствовало 70 художников из разных стран Европы и ближнего зарубежья. По итогу проекта я выпустил увесистый каталог, чем это движение, так сказать, и увековечил.

Долгую жизнь арт-рейдеров можно объяснить тем, что каждую последующую выставку делал новый куратор. Сегодня ты участвуешь как художник, а на следующие выходные участвуешь как куратор, и ты уже заинтересован участвовать. Мы объявляли тему за неделю до проекта, и художники приносили свои работы. Единственным критерием отбора была концептуальность работы. Некоторые из них я выкидывал мгновенно. Бывало как нанесут трэша: шприцы-презервативы, в надежде на радикальность. Такие работы сразу отметались.

«Арт-рейдеры», акция «Первый опыт», Староконный рынок, 2007 г.

Но были и такие, что дорабатывались просто за две минуты до начала экспонирования. Еще была сложность: мы в открытках заранее анонсировали всех участников, но не все впоследствии приходили, хотя уже и были заявлены. На второй-третьей выставке ко мне подходили зрители и спрашивали: «Где художник Стас Подлипский, который во всех выставках участвует, а на этой нет?» И тогда мы придумали работу, куда записывали всех непришедших художников, и называлась работа «Динамо-художники». Брали первый попавшийся предмет, компоновали его со вторым и подписывали всех продинамивших. Это была доска позора.

Игорь Чацкин в процессе создания работы, Староконный рынок, 2007 г.

Но это было летом, а в зимнюю пору мерзнуть на Староконке ни у кого желания не было. А так как напротив моей мастерской на Кузнечной пустовало помещение одного из родственников, я договорился с ним, что, если он отдаст его нам для проведения выставок, мы обязуемся ставить логотип его фирмы, где только можно и где нельзя. Фирма называлась «Стройнормаплюс», и я ничего другого не придумал, как назвать галерею «Норма». Это был глубокий подвал в центре Одессы с белыми, вернее, серовато-белыми влажными стенами. Там было относительно чисто и мрачно. А когда на стенах появлялись работы, возникало полное ощущение андеграунда. Мы провели там выставок пятнадцать, а может и больше. Посетители часто интересовались, связано ли название галереи с Сорокиным, на что я отвечал, что конечно же нет..

Евгений Баль в процессе создания работы, Староконный рынок, 2007 г.

Галерея была некоммерческой. Я принципиально не брал с художников работы за выставку. В день открытия посетители приносили с собой алкоголь или минеральную водичку. И никакой бухгалтерии и девочек-секретарш. Галерея работала только в день открытия выставки. Там царила невероятная атмосфера, потому что в «Норме» было разрешено все.

Галерея «Норма», Ната Трандафир

Одновременно с галереей «Норма» в Одессе открылась галерея «Ятло». Ее открыл художник Володя Кожухарь и назвал фамилией своей жены Лены. Но там была кординально другая ситуация: они пытались сделать высокоэстетичную галерею, угощали посетителей недешевыми напитками, приваживали уважаемаю публику. Я помню, что он даже пригласил туда из Москвы арт-критика Катю Деготь, которую поселил в гостинице «Зірка».  Хотел заказать ей статью о галерее. Там был совершенно другой размах, но галерея закрылась еще раньше, чем наша, ведь у нас все происходило принципиально no budget.

«Снежинки», х/м, 200 х 150, 2018 г.

После того, как я открыл свою галерею, в Одессе начало что-то просыпаться. Открылась «NT-Art» — галерея Анатолия Дымчука, потом открылась галерея «Худпромо» и много других разных, которые открывались и закрывались. И завертелась, заискрила культурная жизнь! На сегодняшний день она опять закончилась. Люди перестали интересоваться искусством, художники перестали писать картины, и все пришло в состояние, которое было 12 лет назад.

Сейчас у меня все очень хорошо. Раз в год проходит какая-нибудь персональная выставка в Вене или в Милане, в Лангедоке или в Которе. Очень помогает интернет, есть запросы на сайт, помогают социальные сети. Галереи тоже важны, но сегодняшние местные галереи или уже потеряли смысл существования, или не нашли новый. Сейчас очередное безвременье. Но меня это уже не заботит, потому что я давным-давно в своем плавании, и отдаленность от столицы меня тоже не волнует. Какое-то время была ситуация, если ты не при штабе, то тебя нет нигде. Но ехать в штаб в Киев не хочется, а ехать в штаб в Нью-Йорк надо было раньше, как-то уже и лень. Что-то происходит и уже хорошо. Так что будет все хорошо и у вас.

Игорь Гусев

Первое фото страницы: Игорь Гусев на море, 1994 г., фотограф Василий Рябченко (Одесса) 

 

бачите помилку, пишіть сюди
Поділитися сторінкою