Меню

ГАНКЕВИЧ О ГАНКЕВИЧЕ

Поділитися сторінкою

Биография Анатолия Ганкевича (Одесса). За підтримки «Українського культурного фонду».

Мне посчастливилось родиться в семье художника, и c детства я знал, что буду заниматься тем, что связано с эстетикой.

Мой отец воевал. Когда он пришел с фронта, где был художником, что, собственно, его и спасло от смерти, попал в бригаду, которой управлял Изяслав Клигман — художник всесоюзного масштаба. Клигман сколотил бригаду художников из Одессы, которая ездила в Москву оформлять павильоны ВДНХ. Это была самая лучшая одесская команда. Они ездили в Москву на полгода, работали, а потом полгода отдыхали.

Семья Ганкевичей: отец — Николай Михайлович, мать — Мария Александровна, бабушка — Анна Алексеевна Перуцкая.

Отец зарабатывал большие деньги, но не копил их. Когда он приезжал из Москвы, каждые выходные устраивал гулянки на всю улицу. Приходили все, вместе ели и пили. Он был широкой души человек.

Николай Ганкевич с бригадой художников.(ВДНХ, 50-е годы)

Помню длинные столы во дворе, я под ними ползаю и вижу ноги, ноги… Я внизу, все наверху за накрытыми столами, я всех вижу, а меня нет. Это было забавное чувство, я воспринимал окружающий мир фрагментарно — частями, и думаю, что это мой принцип понимания чего-либо: надо все разбить на части, понять, и потом сложить в целостную картину.

С 12-ти лет отец меня привлекал к своей работе в качестве помощника. Он считал, что деньги балуют детей, и денег мне не давал, говорил: «Сделаешь картинку — это будут твои джинсы, а эта картинка — твой магнитофон», и мне приходилось после художественной школы ночами рисовать заказы.

Конечно, мне было интересно заработать себе на магнитофон, потому что я увлекался музыкой, хотел надеть джинсы, покрасоваться перед девочками — все это детские невинные желания.

Анатолий Ганкевч, 14 лет, 1979

Не было такого, чтобы отец мне указывал путь. Он дал мне только ремесленнические навыки. Учил, не критиковал, где-то поправлял. Сначала давал простые задания — плакаты, типа поп-арта, а потом разрешал работать с живописными фрагментами. Отец дал мне то, что сегодня называется дизайном: отношения и  композиции.

Творчеством я занимался с детства, лепил, моделировал корабли, самолеты. Любил все делать руками, и у меня это очень хорошо получалось.

Отец и мать Анатолия Ганкевича на прогулке в Лузановском парке, 1977Очень важно в детстве почувствовать признание, и я помню этот момент. Это была средняя группа в детском саду. Я слепил из пластилина аквалангиста и все были в восторге, начали аплодировать и сказали, что это гениально. Тогда я понял, что, наверное, что-то могу. И думаю, что этот момент  был ключевым.

Мне легко было слепить этого аквалангиста: он был цветной, формы были пропорциональные, из шариков и бочонков. Я с ним играл, воспитательницы реагировали, говорили, чтобы дети брали с меня пример. Я почувствовал, что меня отметили, и мне это, естественно, понравилось.

Анатолий с отцом на даче на Хаджибеевском лимане, 1973

Но я всегда спокойно относился к критике, понимал, что все это частные мнения, и только я могу разбираться в своем мире. Поэтому мне с самим собой всегда было комфортно и интересно.

Даже мнение отца, когда я начал работать как художник, не влияло на меня. Я понимал, что он делает ту работу, которая мне не нравится, что это просто зарабатывание денег —ремесло. Мне же было интересно творчество, связанное с искусством.

Анатолий Ганкевч, 14 лет, 1979

Отец, думаю, привил мне любовь к атмосфере художественной мастерской, к запаху древесины и масляной краски. Это для меня самый родной запах. Когда я его  чувствую, вновь возвращаюсь в детство.

Полной свободы в детстве не было. Отец был строгий, у него были две  серьезные контузии, и психически с ним было нелегко. Он вырос на Молдаванке, жили на Богдана Хмельницкого, 58. Через дорогу был дом, где родился и жил криминальный авторитет Мишка Япончик. Отец дружил с его братом Исааком Япончиком, и с ним ему приходилось тусить. Бандиты, воры в законе — очень серьезные люди, и если ты не настоящий, то не сможешь с ними общаться. Так что отец был таким и меня приучал быть самим собой, любые попытки вызывающего поведения тут же пресекались. Это научило относиться внимательно к себе и к другим.

У меня было счастливое детство. Меня любили, никогда не заставляли, разрешали учиться, как хочу, поэтому в школе я учился плохо.

Анатолий с с одноклассником Александром Кукушкиным у себя в комнате,1982

Я закончил общеобразовательную и художественную школу, а дальше продолжать обучение не захотел. Отец приводил меня к своему другу, например, к Василию Поникарову — очень хорошему акварелисту, выпивал с ним в другой комнате, а я рисовал натюрморты. Василий приходил и меня поправлял. Вот так происходили мои уроки. Учителей было много, и каждый по чуть-чуть что-то дал. Я не учился в  высших художественных учебных заведениях, поэтому у меня свое представление о том, каким должно быть искусство.

Я учился живописи не классически, как все, у одного мастера, который  передает им свою технику и знания, у меня было много таких мастеров.

В 11 лет в 1976-м году в мою жизнь пришла музыка. Тогда это был диско и рок: ABBA и Smokie. Мне и то, и другое нравилось, cлушал просто взахлеб. Потом уже начал слушать Beatles и более рокерские вещи. Стал играть на гитаре, чтобы заинтересовать девочек, в общем — жил как все подростки того времени.

Анатолий Ганкевич со своей возлюбленной Валерией, 1985

Музыка, для меня — это прекрасная форма и не важно, звуковая она или визуальная. Она меня трогала, будоражила, привлекала.

У меня был старший брат — рок-музыкант. Он был лидером группы «Бастион», он написал песню «Прогулка по Одессе», и она стала хитом.

Брат был популярным, очень много разъезжал с концертами. Я не  был фанатом хард-рока, который они играли, со школы увлекался джазом, фри-джазом — более интеллигентной музыкой. У меня с братом были разные вкусы. Как человек он мне был близок. Он был добрый, позитивный, мягкий. Его любили все.

Одесский рок-клуб и группа «Бастион» с фронтмэном Игорем Ганькевичем (брат Анатолия), гастроли, 1988 год

Мы с ним часто спорили, он говорил про рок, а я — про джаз. Так я стал слушать Pink Floyd, Yes, Питера Габриэля — всех продвинутых рокеров. В связи с этим вкус мой расширился. И возможно поэтому, я начал по-другому относиться к арт-року — более интеллектуальному и более сложному направлению.

В 1990-м году брат умер от сердечного приступа. Это был трагедия, переломный момент, я был в серьезной депрессии. В это время я подружился с рокерами, каждый день бухали, заливали горе. Познакомился с  Шефом (Александр Шевчук). Он был фотографом группы «Провинция», мы сдружились. Он меня познакомил с Александром Ройтбурдом, который тогда уже был известным художником, членом группы авторов, в которую входили Сергей Лыков, Василий Рябченко и другие. Мне нравились их работы.

С Александром Ройтбурдом на праздновании 33 летия Анатолия Ганкевича

Когда я встретился с Ройтбурдом, он готовил выставку для галереи Марата Гельмана в Москве — проект с огромными форматами картин 6х3 метров. Саша взял меня в качестве помощника. Год я с ним проработал плечо к плечу. Мы с Ройтбурдом много общались, я брал у него книжки почитать и просто приходил к нему в гости. Там я и узнал, что такое современное искусство.

Как-то кто-то спросил у Саши, что такое современное искусство. Он привел очень яркий пример, взял у дочки куклу, и спросил: «Это современное искусство?» (это был риторический вопрос), а потом положил ее в микроволновку, нажал на кнопку «Пуск» и сказал : «А вот это уже современное искусство». Хороший пример. Понятно, что надо как-то все замешать, чтобы появилась вибрация, которая у тебя в голове порождает много ассоциаций. Ройтбурд очень хороший педагог.

Открытие «Центра современного искусства Джобса Сороса» и открытие выставки «Дни открытых дверей» в Музее украинского изобразительного искусства, 1993

После работы у Ройтбурда, я начал писать  картины уже с новым пониманием, используя приобретенный опыт. Начал Саше их показывать, они были смешными пародиями на его творчество, но реакции от Саши я слышал только позитивные. Через год я уже сделал первую  выставку у Гельмана в Москве.

В 1990-е жизнь была тяжелой, голодной, но люди все были очень креативные, интеллектуальные, образованные. Они ходили на выставки, и с ними было очень интересно общаться. Мне очень нравилась атмосфера галерейной жизни в Москве.

Скульптура » Куча еды» в проекте «Причащение», 1992

Я заметил, что многие, приходя на выставки, смотрели сразу не на стены, а на стол, где находился фуршет. Я понял, что для них это важнее, чем искусство на стене. Первую свою выставку решил сделать в виде инсталляции нашего «Привоза». Приятели брата, которые спонсировали все его фестивали, поддержали мою идею, дали 1000 рублей —сумасшедшие по тем временам деньги. Мы с Олегом Мигасом пошли на «Привоз», купили всякие украинские вкусности: колбасы, копчености, сыры, алюминиевый бидон с домашним вином, фрукты, овощи. Мы сделали красивый стол — инсталляцию, которую можно съесть.

С одной стороны — это была провокация, с помощью которой можно было привлечь внимание к своей первой выставке. И у нас, как мне кажется, это получилось — все очень хорошо отреагировали, жрали за две щеки и не только, а то, что уже не могли съесть: украинские вязанки из чеснока и лука, которые висели на стенах — все это тырилось по карманам и уносилось с собой. Отзывы были очень хорошие, в «Коммерсанте» вышла статья об этой выставке с заголовком: «Эту выставку Москва запомнит». Так и случилось, о ней вспоминают до сих пор.

Перформанс » Очищение», 1991

Ее частью был наш с Мигасом радикальный отказ от нее. Мы повесили две наших фотографии, где каждый стоял с тыквой — украинским фольклорным символом отказа. Мы отказывались от фуршетов, кучерявого разнообразия продуктов, и делали очищение кишечников. В буклете была цитата Ессеев терапевтов: «Человек, омывающий свое тело только снаружи, подобен гробнице, заполненной зловонными камнями и украшенной дорогими одеждами». Мы записали перформанс на видео, как делаем себе клизмы, и это видео транслировалось в другом конце зала. Мы не пришли на открытие  вернисажа. Отказ так отказ — до конца. Реакция была неоднозначной.

Инсталляция из еды с «Привоза» в галерее Гельмана, вернисаж «Очищение», 1991

В Москве сложно говорить об успехе. Московская критика всегда была скромна в своих оценках по поводу украинских художников, но нас заметили и запомнили. Это был 1991-й год. Выставку помог сделать Константин Акинша. Он часто приезжал к Ройтбурду в гости. Мы сидели, выпивали, я ему рассказал об идее такой выставки. Он сказал, что это класс, это то, что нужно и сейчас очень актуально! Он тут же позвонил Гельману и договорился. Это произошло просто по щелчку.

Понимаю, что это был очень сильный толчок в спину, я вылетел в Москву и прямо в центр всех событий. Ощутил вкус признания, как в детстве, но на другом уровне, где понимаешь ответственность, и то, что должен сделать уже что-то серьезное.

«Причащение», обложка, 1991

Одесская тусовка разрасталась, стало очень много музыкантов, поэтов, художников. У нас было два центра: один основывался на квартире Ройтбурда, а второй — на даче у Димы Нужина на Фонтане. Там гуру был Сергей Ануфриев. Ройтбурд территориально от меня находился ближе, и я тусовался с ним, к тому же мы работали вместе до этого и уже подружились.

В 23 года я женился, в 1988-м году у меня родилась дочь, и я пошел  на работу зарабатывать деньги, надо было кормить семью. Это был конец 80-х-начало 90-х, было очень сложно, были непростые времена.

Началась самостоятельная жизнь с повышенной ответственностью. Когда нет любви, это  тяжелое бремя, но я любил свою семью, шел на жертву осознанно, тем более занимался делом, которое умею, чувствую и понимаю.

Портреты авторов на вернисаже «Очищение», галерея Гельмана, Москва, 1991

Работал в кооперативе «Дизайн 2000». Мы делали интерьеры под заказ магазинов и офисов. Я научился за месяц рисовать перспективы аэрографом. Этот навык, кстати, мне помог переехать в Москву. В этом кооперативе познакомился с Олегом Мигасом — компаньоном, с которым мы вместе начали творческую деятельность.

Ганкевич и Маган на выставке « Причащение», Художественный музей, Одесса, 1992

С Олегом Мигасом мы начали пробовать делать разные работы, что-то искать. Придумали работу с мозаичной рамой «Сведение счетов», которую надо было нарисовать кистью. Я, как живописец, был слабее, чем Мигас, поэтому ему был отдан основной фигуратив, а я занимался более простыми задачами — мозаичная рама была на мне. Это работа кропотливая, долгая, медитативная.

Пока ее делал, придумал, как упростить задачу. Мы в это время работали с темой еды, я подумал, что надо взять натюрморт и порезать на части, приготовить как еду, разбить на кусочки.

Натюрморт, х/м ,200х300 см, 1992

Мы создали ключевую работу, где все вершит некий Повар-создатель, который рубит натюрморты на кусочки и рассыпает у нас на Земле или у себя на столе. Был создан проект «Семь голландских натюрмортов».

Постепенно из всех работ вытаскивали какой-то предмет, и получалось, что в конце оставались только хлеб и вино, так мы приходили к причастию.

Первый проект был посвящен очищению, второй — причащению. В этом была игра: перед тем, как что-то начать, ты должен очиститься каким-то ритуалом. Причащение происходило через искусство.

Малые голландцы, х/м ,200х300 см, 1992

Ануфриев написал текст для этой выставки. Он — супер-интеллектуал, и выдал в тексте очень много от себя. Моя концепция была более простая и понятная, у него — более сложная и глубокая, и тогда я некоторых его идей не понимал.

Гельман сделал нам проект в Москве 1992-м году в большом зале ЦДХ. Главная работа «Повар» уехала в Русский музей в Питере, один натюрморт был подарен Пермскому Музею современного искусства, пара натюрмортов попала на выставку «Штиль» в Киев.

Это была знаковая выставка для Киева и Одессы. Ее назвали «Одесским десантом». Одесситы выставились вместе с «Паркоммуной», куда мы до этого часто приезжали и месяцами жили там. Мне кажется, что было очень важным собрать всех вместе на одной выставке. Это было мощно, мы поверили в себя и в то, что мы делаем что-то значимое.

Повар (1992) х/м,,300х400 см, 992

Потом был третий проект инсталляция «Дни открытых дверей». Мы поняли, что мозаика — это очень хорошо, но решили попробовать новое направление.

Я в то время начал увлекаться видео. У моего знакомого была видеокамера, он мне давал ее в аренду. Я купил себе видеомагнитофон и началось: я страстно рисовал раскадровки, писал тайм-коды, разбирался с технологией.

Я — технический человек. Эта область мне была приятна, я в нее погрузился с головой и начал креативить. Выставка «Дни открытых дверей» неплохо прозвучала в галере «1:0» у Владимира Левашова в Москве.

Инсталляция, «Дни открытых дверей», Музей украинскоо изобразительного искусства, Киев, 1993

В Киеве тогда не было еще такого движения, которое уже начиналось в Москве, был Соловьев и всё. Он боролся за нас, чтобы нам давали какие-то помещения, потому что нас не пускали в Союз художников, спрашивали — кто мы такие?

А в Москве уже был мощный Центр современного искусства на Якиманке, возле которого группировались галереи, целый городок, атмосфера, тусовки круглосуточные. Была жизнь.

После «Дней открытых дверей», мы с Олегом поняли, что надо что-то менять. У меня семья, у него — семья, дети, и наши работы не покупают. Мы пять лет работаем каждый день, очень много чего-то делаем, а продаж — ноль.

Я с семьей жил на 10 долларов в месяц вместе с мамой и папой, экономили на всем, было жестко. Наступил экономический кризис. Жены сказали: «Хватит, нам нужны деньги, у нас дети плачут!». Мы с Олегом решили подрабатывать, каждый, где может, и естественно стали меньше видеться.

Инсталляция «Католикос», выставка » Свободная зона»; Одесский художественный музей, 1994И в 1994-м году был большой проект «Свободная зона». Я выступил в этом проекте сам и сделал видео-интсталляцию «Католикос». Католикос — переводится, как вселенская бесконечность. В экспозиции она была центральной. Может, так кто-то не считает, но мне кажется, что это так. Я был доволен этим проектом, его в 1997 приобрел у меня тот же Русский музей в Питере.

Олег начал делать какие-то инсталляции и видео. В 1994-м году мы поехали в Москву и участвовали в первом и самом большом проекте видеоарта «New Mediatopia». Весь второй этаж ЦДХ был заполнен только видео-инсталляциями, куратором  был Владимир Левашов,  которого спонсировал фонд Сороса.

Тогда я и начал ходить в лабораторию Сороса и изучать компьютеры. Там были специальные курсы программного обеспечения для дизайнеров, Володя Могилевский проводил всем мастер-классы, мы обучались фотошопу, цифровому монтажу, рисованию в Corel Draw и так далее.

Перформанс «Дни открытых дверей»,  Киев, 1993

«New Mediatopia» — проект Сороса в Москве. Нас с Мигасом  пригласил Левашов, так как видел в нас обязательных и очень продуктивных не только художников, но и менеджеров, которые могли все разрулить, мы были очень организованные, особенно Мигас. Я у него в этом отношении многому научился. Он супер-менеджер.

Мы покрыли весь менеджмент: занимались организацией,  коммуникациями с художниками, доставали видео-аппаратуру, потом разделили второй этаж на боксы. Это была как бы наша архитектурная конструкция. Нас Сорос нанял за зарплату 700 долларов. Тогда это были очень хорошие деньги. Три месяца мы жили в Москве и занимались этим проектом.

Я полностью ушел в видео. Начал учиться, интересоваться кино, жил рядом со ВГИКом. Как-то раз Костя Акинша мне написал, что ему нужны фильмы кино-классики, и попросил переписать историю кино во ВГИКе на ВХС-носитель. Я переписал ему и себе сделал копию. Теперь знаю историю кино, все это изучил и погрузился в этот мир.

Захотел немножко переформатироваться, потому что с художественным производством у меня настал кризис из-за того, что не мог себе позволить многие суперсовременные материалы,  а бутафория меня не устраивала.

Мигасси Ганкевич, » Жертвоприношение Леотара » на выставке «Лето», Киев, 1993

Гельман мне помог. Определил к своему другу в рекламное агентство «NFQ», которое попросило его найти человека, разбирающегося в цифровом монтаже. Это была первая в Москве профессиональная цифровая монтажка.

Я к тому времени «натаскался» в Соросе и приблизительно знал, что там делать, и согласился. Два месяца покрутил ручки, понажимал кнопки, и, практически методом «тыка» разобрался и стал режиссером монтажа. Увлекся, купил книгу Эйзенштейна «Монтаж», начал изучать.

Первая монтажка Анатолия Ганкевича, Москва,

Когда я чем-то занимаюсь, погружаюсь в тему с головой. Приходили режиссеры с фильмами, клипами, роликами, монтировали со мной, и я постепенно понял, как надо снимать. Начал читать книги по актерскому мастерству, разобрался в мизансценах, стал сам снимать, и у меня сразу получилось.

Начал с рекламы и зарабатывал приличные деньги. Создал свой продакшн и смог позаботиться о близких. В какой-то момент появилось много негатива, связанного с коммуникацией с бренд-менеджерами рекламных агентств. Постоянно приходилось доказывать очевидное, тратя на это много сил и времени. Это была главная причина моего возвращения в Одессу..

Флаер первой монтажки

Здесь, в Одессе я построил базу: одну живописную мастерскую, а вторую для фото, видео и графики, обложил себя оборудованием, снова создал свой мир, в котором мне комфортно и я счастлив.

Меня  интересует советская тематика, советскую эстетику чувствую изнутри. Я был непосредственным участником этого процесса и наблюдал, как все это происходило. Я воспитывался в этой системе и остро ощущаю её проявления в себе и в окружении, поэтому рефлексирую на все современные общественные проявления и мутации пост советского общества, кроме политики.

В своём подходе, сперва я пытаюсь «увидеть». Это значит почувствовать состояние, атмосферу, запах, ощутить образ, а затем искать пластические и цветовые решения и дробить все на части.

Пикселизация — это сжатие, уменьшение, оптимизация, упрощение информации для скорости восприятия. И моя усовершенствованная мозаичная технология намного быстрее чем классическая монументальная. Она упрощена, но эффект для восприятия остался тот же.

«Жертва или Одесский Лаокоон»,  2х1,5 м, 2016

В своей авторской технике, я имитирую мозаику. Это традиционные материалы — холст и масло. Толстый слой краски наносится на холст, затем прорезается мозаичный контур по рисунку эскиза. Создаётся мозаичная фактура. На поверхность фактуры наносится живопись в постимпрессионистской манере, когда каждый отдельный мазок, как и мозаичный кусочек, окрашен одним цветом. Я работаю с этими впечатлениями, имитируя мозаичную монументальность — иллюзорный символ вечности.

Фактура полностью симулирует мозаичную кладку. Пиксели и пост-импрессионизм, вот, пожалуй, главные слова технологического метода. Из-за упрощения очень сложного и долгого производства мозаики из смальты, моя технология позволяет выполнить изображение любого качества. По своей сути мои работы — это эскизы мозаичных панно в натуральную величину.

Мастерская Анатолия Ганкевича, Одесса, 2011

Пытаюсь работать с такими понятиями, как общее и частное. Это когда один самодостаточный пиксель является частью общей картины начиная от микро до макромира. Мозаичный язык, как никакой другой, подходит для выражения некоторых граней этой бесконечной истории. Это и символ познания — разделяй на части и познавай по частям. Это и общее и личное. Это и разделяй и властвуй, и многое другое, включая все уровни развития общества.  Я вижу мощный символ и невероятную глубину в основании этой техники.

Я обращаю особое внимание на поэтичную сторону такого рода проявлений в окружающем мире, ищу интересные параллели, ракурсы и точки зрения. Мне интересно по другому посмотреть на привычные для нас вещи: места, явления, отношения. Диапазон тематик и образов большой, от пиксельных бликов на воде («Мерцание») до цифровых пикселей («Без глупостей») и видео-строк в телевизионной развёртке («Тонкие планы»), от частиц взрыва («Медленные взрывы») до пикселей цветущих лепестков деревьев («Цвет»).

«С Богом», 120X80 см., 2011

«Мерцание» — это проект переходный. Он стал для меня, как бы основным. Я до сих пор увлечённо работаю над продолжением этой темы.

Это про свет и отражения — основы восприятия, основы нашей психики. Я хочу дать ссылку на свет. Каждый блик, частица, это отдельное, маленькое, грубое, искажённое отражение идеально круглого солнца, которое появляется на глади моря и исчезает через какое то время.

«Маяк»,  1Х1.2 м., 2011

Солнце, которое никогда не изображается в этой серии, рассыпается частичками на воде.  Мерцают блики в «квантовом танце» частиц и волн.

В 2006-м в Москве начал писать сценарий, совместно с Ройтбурдом. Он посоветовал взять за основу «Венеру в мехах» Захер фон Мазоха — отличное произведение. Я его интерпретировал  на современный лад, написал сценарий в Бирме, куда уехал на два месяца. Мы с Ройтбурдом его отредактировали, получилось отлично — нам понравилось.

Бирма 3, 200х150 см., 2011

В Москве в то время был сильнейший кризис кино. Тогда все дрались за гос.бабки, в год производилось всего 20 картин. Денег никто не давал. Я два года с этим сценарием ныкался-тыкался, и понял, что трачу время зря. Решил завязывать с кино, так и не начав, по большому счету. Коллективное творчество меня не удовлетворяло, понимал, что я там не рулю, а рулит случай, не от меня зависящий. А если результат не нравится — это значит, что ты время потратил зря.

И я решил вернуться в арт, к мозаике, о которой думал все это время.  К примеру, идея проекта «Условия Взрыва» появилась на миллениум (2000 год), сам проект был реализовал  ближе к «концу света» в 2012-м.

«Ланжерон-плиты», 100х150 см., 2017

В 2018 я решил сменить занятие и сделать то, что хотел всегда. На протяжении двух лет работал над съемкой видеоматериала для  моего короткометражного фильма под названием “ Взгляд солнца”.

Это фильм о бликах на море. «Взгляд Солнца» — это поэтическая абстракция, хотя в ней есть герои и смена событий. Каждый кадр фильма это живописная картина.  По задумке лента будет проецироваться одновременно на 3 широкоформатных экранах, формируя  триптих.

Сейчас фильм находится на стадии пост-продакшн.

Анатолий Ганкевич

бачите помилку, пишіть сюди