Меню

ДИМА ДУЛЬФАН О ДИМЕ ДУЛЬФАНЕ

Биография Дмитрия Дульфана (Одесса). Материал создан при поддержке «Українського культурного фонду»

Родился я в 1971-м году в городе Одессе. Отец мой — художник Люсьен Дульфан. С мамой он познакомился в 1969 году. Отец, как истинный живописец, не пропускал момента и почти всегда изображал маму на своих полотнах. Но волей судьбы или благодаря провидению, они расстались. Отец мой — достаточно властный и своенравный человек как все люди, считающие себя гениями.

Люсьен Дульфан — квинтэссенция творческой Одессы, сама жизнерадостность, символ, на который многие художники Одессы пытались быть похожими. Я к нему ходил в мастерскую и, конечно, его мир будоражил меня.

Люсьен Дульфан и Дима, на Кинбургской косе, 1989 г.

 

С детства я пытался рисовать, но у меня, честно говоря, абсолютно ничего не получалось. Не могу сказать, что тогда я проявлял невероятные творческие способности. Помню, в классе шестом мы с отцом гуляли по Пушкинской, и он меня спросил: «Слушай, дружище, а что ты любишь?» Я дико любил биологию и медицину. Отец был коллекционером книг и давал мне читать книжки по биологии.

Никогда не забуду тот момент на Пушкинской. Он спросил, хочу ли я ходить на службу (как раньше говорили), я призадумался. С этого момента начался мой путь по миру искусства. Я как-то очень сильно загорелся всем этим и начал рисовать. При поступлении в училище нарисовал плохо, но поступил, и до второго курса ничего не понимал.

Потом, на втором курсе к нам пришел очень классный преподаватель — Захарченко Валентин Андреевич, который до этого был инструктором во Вьетнаме. Он реально был военный с выправкой, контуженный, со штырем в спине. Во время контузии у него был поломан позвоночник. Мы были в Грековке его первым курсом.

В училище паркет весь черный от времени. Ему уже лет сто, и его никогда не мыли. Когда Захарченко появился у нас, мы опешили, потому что к нам зашел огромный человек с выправкой, посмотрел и приказал вымыть пол с мылом. И тут мы, хулиганы, которые веселятся, гуляют, поняли, что нам пришел капец.

Но когда Валентин Андреевич начал с нами общаться, я осознал, что он обладает какой-то внутренней силой. Он общался как маг. В его присутствии мы начали по-другому рисовать, творить чудеса.

Он довел нас до четвертого курса. Тогда я уже врубился, как нужно рисовать, начал писать живопись смело, не боясь ничего.

Спустя двадцать лет я шел по пляжу и увидел его, окруженного группой студентов. Они точно, как мы ранее, были окутаны его магией, он будто их обнимал своими огромными руками.

Лето 1993 г..,фото Александра Друганова

Моя мама очень любила общаться с богемой — и Маргаритой Георгиевной Ануфриевой, и с Маринюками, и с Басанцами, а отец мой категорически не общался с художниками. У него были знакомые банщики, слесари, он ими всегда гордился, и говорил, что с художниками не общается, потому что это “убогие на голову люди”, с чем в общем-то я согласен, но не все художники, конечно, такие.

Именно так он говорил. Я с мамой ходил в гости в красивые квартиры художников и там познакомился с Сережей Ануфриевым. Можно сказать, по жизни он — мой третий учитель.

Мама ушла от отца, когда мне было 2 года, и я с ним не жил вместе. С такими людьми сложно жить. Может я бы и не стал художником, потому что  он человек с сильной харизмой, а такие люди «убивают» любую личность рядом.

Дмитрий Дульфан и Лигерос, выставка в галерее «Тирса», 1991 г.

Мой папа достаточно ревнивый человек как и все люди, которые вдруг начали считать себя моими учителями. Когда он услышал, что я общаюсь с Ануфриевым и Ройтбурдом, у него произошел шок. Папа видит в некоторых людях дьявола. В каждом из нас есть и дьявол, и бог. Смотря, кто как проявляет свою сущность. Папа говорил, что все, что мне в тот момент было интересно — демонизм, а Ануфриев — демон во плоти.

Как раз приехал Паша Пеперштейн, мы пошли к Ануфриеву в гости. Это все было на солнечной красивейшей квартире мамы Сережи Ануфриева — Маргариты Георгиевны.

Это была богемная квартира, где собирались художники. В 80-е туда несколько раз наведывалось КГБ. Настоящая диссидентская квартира.

В один из приездов «Медгерментов» — или “Инспекторов” (Ануфриев и Пеперштейн) все воскуривали нечто исключительно для расширения расширенного и для проникновения в самые отдаленные области постструктурального языкового поля. Инспектора что-то обсуждали, а именно — как Нечто переходит в Ничто, и какая часть Никто действует на коллективное психоделическое. Их тексты и «гон» были абсолютно беспредельными и, когда я пришел домой, мне приснился сон. Это была работа «Вишневое варенье».

Отец тогда поехал в Москву, оставил мне ключи от мастерской, я быстро набрал холстов, подрамников, натянул все это дело и начал писать.4 х 2 метра — длинная работа, состоящая из трех холстов. Был черный фон с летящими головами, которые макаются в тазик с кровью или вареньем.

Когда приехал отец, он был шокирован, порезал эту работу, выкинул в парадную. Я увидел продырявленные холсты.

Можно сказать, что отец — человек старшего поколения, переживший многое и отчасти выстрадавший свою гениальность, немного не понял то, что было изображено. Наше сознание зависит от многих факторов приятия или нет, и это, увы, неизбежно. То, что мы собой являем — есть сочетание прошлого, данного с опытом здесь и сейчас. В этой работе он увидел «чернуху», а Ануфриева, влиявшего на меня тогда, Князем тьмы. Понятно, что он не выдержал, мол, взрастил сына-художника, а он непонятно что нарисовал. Ему потом кто-то сказал: «Люсьен, зачем? Это же только начало!» Но отец никого не слушал и не слышит до сих пор.

У меня с ним взаимоотношения не очень хорошие. Он — амбициозный человек, не позволяющий сказать ему слова, не допускает диалога, просто моноложет и все. Такой он человек.

Олег Голосий, Георгий Сенченко, Арсен Савадов, Дмитрий Дульфан, Александр Ройтбурд,  Киев, 1993 г..

Я отслеживаю всю подноготную моей реальности, как строилось мое сознание, кто на меня влиял. Первый — отец, второй — Захарченко, третий — Ануфриев.

Отец был первый проводник самой жизненности или открытости, актерства, «ибо» каждый художник — немного актер. Второй проводник — Захарченко-мастер. Научил писать и быть усердным. Он был до конца перфекционист и работяга. Третий — Ануфриев, человек беспредельно безграничных понятий и пониманий.

И был еще Дмитрий Орлов. Про него мало кто знает, но он тот, кто обратил моё внимание на наш внутренний мир, и объяснил как с этим можно работать. Он мне дал мощный порыв, но это не связано с искусством. Это связано только с духовными практиками. Он сам — очень мощная личность и сильный человек, и у него есть чему поучиться.

Александр Гнилицкий, Дмитрий Дульфан, Кирилл Проценко, 2000 г.

Ануфриев мне рассказывал, что мира вокруг нас не существует. Это был 1986-й год. Сейчас книжки по буддизму можно достать и читать везде, а он тогда еще говорил, что все, что мы видим — иллюзия.

Когда я познакомился с Ройтбурдом, он, как человек достаточно ревнивый и амбициозный, начал нас тянуть в свою сторону, мол — вот вам трансавангард киевский! Меня это очень вставило: Киев с огромными холстами, с Гнилицким красивым, с Голосием, вечно курящим на кухне. И я начал писать большие работы и писал до момента, пока не произошел небольшой конфликт, связанный с поездкой в Мюнхен, где я почувствовал, что меня втягивают не в мою игру. Как будто начинают мною манипулировать и пользоваться. Я не тот человек, который спокойно согласится на это.

«Папа», бумага, шариковая ручка, 2018 г.

Часто ездил в Киев и общался с Сенченко — прекрасным, очень порядочным человеком, одним из тех, кто тоже влиял на меня. Он ко мне относился как к младшему брату. У Сенченко очень добрая харизма, и меня к нему тянуло. Он — близнец как и я. Может из-за этого…

До поездки в Мюнхен было золотое время. Я себя чувствовал сыном полка. Все такие взрослые, а я — сын полка. Все было замечательно. Все — друзья. Приезжали в Одессу, на косу, на дачу…

Из  серии «Магистры детерменинизма», 1992 г., фотограф Сергей Лановенко

А потом… Поехали в Мюнхен с групповой выставкой «Постанастезия». Я тогда нарисовал две большие работы 4 х 3. Они были немного “медгерменевтичные”: там был лес, губы, из кустов высовываются шары с ушами. Вообще Паша Пеперштейн и Сережа Ануфриев тогда на всех влияли из-за своей сумасшедшей харизмы и своей “продвинутости”.

Помню, когда я приехал в Киев, у художников лежала литература «Медицинской герменевтики» и мы дико фанатировали на ней. Гнилицкий, Голосий, Савадов и Сенченко..

И вот мы поехали в Мюнхен, я взял туда эти две работы. Савадов и Сенченко взяли лайтбокс. Ройтбурд взял свои большие работы. Голосий, Гнилицкий, Паша Керестей, Саша Друганов…

Мы туда поехали в поезде такой веселой-веселой компанией. Когда приехали, было все хорошо. Открытие выставки. У Савадова и Сенченко красивая работа была, с землей, очень стильная. Сейчас их многие делают, но тогда, в 1993-м это было ноу-хау.

Мои штуки рядом висят. И вот на открытии выставки подходит бабуля лет 150-ти, как мне показалось, очень древняя, вся в морщинах, но очень ухоженная и с ней высокая девушка-негритянка – переводчица. Она ко мне подошла, поздоровалась и спросила, мои ли это работы, и показала на бабулю. Сказала, что та хотела бы их приобрести и назвала цену — 16000 марок. Я вижу, что в рядах наших гениальных современных художников происходит что-то странное. Они подошли к женщине, видимо из органов, которая поехала с нами, чтобы нас контролировать, та начала нервничать и возмущаться, что, мол, эти работы должны привезтись и увезтись и никаких дел с куплей-продажей быть не может.

Скандал был, но я понимал что не это причина. Я столкнулся с неприятием, получилось, что они — уже признанные монстры, а работы хотели купить у меня. Как так?! И началась дедовщина как в армии. Я обалдел, так как считал, что мы друзья.

Мы жили в закрытом аэропорту, где нам дали залы под мастерские. Голосий тогда каждый день рисовал по огромной работе. У меня была маленькая мастерская. Я что-то писал, делал объекты.

Было пару не очень приятных инцидентов с Гнилицким и мной. Гнилицкий дернул где-то велик. Его поймали. А мне нужны были лампы. Они продавались в магазине, но как-то очень дорого, а я по своей одесской привычке знаю, что лампы можно выкрутить. Каким-то образом меня вычислили местные полицейские, посадили в машину.

Вот такой небольшой скандал был. Меня оттуда попросили уехать, дали билеты. Я с трудом добрался домой, так как поезд мой ушел, денег не было. Не помню, как добрался до Польши. Там залез в разбитое окно поезда, который шел в Киев и доехал в тамбуре.

Когда все вернулись в Киев, Ройтбурд сказал, что два года этому человеку (то есть — мне, причем два года – это именно армия, он был в армии, я — нет) не даст выставляться нигде. Элементарная дедовщина. И когда в Одессе были выставки, он приходил и говорил: либо я, либо Дульфан. Мне тогда было 23 года. Тогда Ройтбурд уже работал с Гельманом, и там крутились очень большие деньги.

Показ одежды Ирины Дратвы, Одесса,1996 г.

Я в армии не был, не знаю, что это такое. Если сейчас с подобным сталкиваюсь, просто разворачиваюсь и ухожу. Мне проще не общаться, чем вписываться в такие взаимоотношения.

Тогда я был молод, чувствовал, что на меня наседают и пытаются мною руководить.

Мне объяснялось, что надо лизать жопы и прогибать спины. Мне казалось, что искусство — это писать красивые картины, а мне говорят, что я не понял, нужно прогибаться, если хочешь жить хорошо. Это говорил человек, у которого был этот опыт прогибания.

Другой, у которого не было такого опыта, никогда бы в жизни такого не сказал, а сказал бы писать картины и наслаждаться, как Ануфриев, который говорил: все вы — гении, только открывайте гения в себе.

После «Постанестезии» я приехал в Киев, а мне Дуся (Наталия Филоненко) говорит, что мои работы продали. Из Германии, мои работы не пришли, я думал — странно, куда они могли деться?

Потом я таких работ не рисовал, потому что мне стало ужасно обидно.

Прошло два года, Ройтбурд сказал, что теперь мы будем друзьями, а я очень четко ощущаю людей. То, что он хороший художник — нормально, но это не мой человек.

После этого взаимоотношения с Киевом нарушились, и я поехал в Москву. Обиделся. Осадок остался до сих пор.

Лигерос — мой товарищ был в Москве и работал еще до Кулика в самой первой галерее у Овчаренко.

Там он познакомился с Аркашей Насоновым, у которого был подвал на Петровском бульваре в «Сквоте Петлюры».

Петлюра — реальный персонаж, коллекционер одежды. Он покупал разные уникальные вещи. У него одна из самых больших коллекций 20-40-х годов и дореволюционных вещей.

При этом он держал четыре дома.

Была огромная площадка, где стояли три дома: в одном было небольшое клубное место, где танцевали и всегда грохотала музыка, в другом – жили художники на трех этажах.

Там ничего не было, просто пустые дома. Поставили деревянные ворота, чтобы не все туда приходили. Но московские хлопцы приходили, и Петлюра выбегал и просто давал им в рожу.

Лигерос, Дельфинов, Смирнова, Петровский Бульвар, 1992 г.

Было очень весело. Это была другая жизнь вообще. Туда приезжали люди из Австрии, которые играли сумасшедший нойз в отдельном зале для музыкантов. Все это было зимой, было состояние другого мира.

Одесса — один мир, а там — совсем другой. Мы просыпались в шесть вечера, ложились в шесть утра, света я вообще не видел, зимой особенно. Аркадий сделал уникальную вещь в подвале — игорный дом. Очень красивая вещь. У него было четыре больших помещения, и там из меха, тряпок и вышитых историй был сделан странный игорный дом — полушаманский, полумистический, полупсиходелический.

Это было как игра — ты туда входил, шел по комнатам, должен был в темноте всунуть руку в какую-то штуку, а там, предположим, мокро-волосатое пространство. Все это работало на внутренних рецепторах и страхах.

У меня было задание — я сидел наверху, когда подходили люди, в основном — модная богема, мне нужно было из пробирочки аккуратно лить на голову людям мед.

Все светилось, у Аркадия горели лампочки, и мы были как в психоделической юрте.

Мы с Лигеросом какое-то время там были вместе. Ходили по морозу и записывали звуки откачивающей помпы, от этого дико торчали — чудовищно интересно! Включали и слушали. Там же был и Лугин — группа «Север». Они были чистые шаманы. Был Тегин, который исполнял обряды Бон.

Проект «Лаборатория света», мастерская-чилаут, фотограф Александр Шевчук, 1994 г.

В сквоте на Петровском бульваре находились странные андеграундные тяжелые персонажи, которые слушали тяжелую музыку. Все это было зимой, — холодно, огромные пустые помещения. Киев потом, после этой Москвы, мне показался милейшим добрейшим городом.

Дмитрий Дульфан, Лигерос, Александр Дельфинов, проект Аркадия Насонова «Психоделическая избушка», 1990 г.

На Петровском был гениальный Гарик Виноградов. У него была огромная мастерская с железными механизмами, которые горели, вертелись. Для Москвы он — свет. Зимой ходит босиком, обливается водой — местный шаман.

Все это было настоящим андеграундом. Это было именно что-то нереальное — огромные дома, где звучал «индастриэл».

Меня это поразило, но моя психика не выдержала, потому что я, видимо —  человек Одессы. В Москве было жёстко. Без моря и открытого пространства не могу жить, а в Москве был просто какой-то тяжелый Берлин. Я оттуда тоже дернул спустя год.

Приехал в Киев. Мы с киевскими художниками позже помирились. И никаких не было проблем. Киев показался, как сказал Ануфриев, городом-рекреацией, потому что там были парки, сейчас все позастраивали, тогда было все по-другому.

Проект «Лаборатория света», фотограф Александр Шевчук, 1994 г.

Но когда я после Киева вернулся в Одессу, я будто попал к маме. Понимаю теперь, почему Одесса — мама, потому что все расслабленно и спокойно.

К тому времени отец уехал в Америку и оставил мне мастерскую. А я после Москвы, с полной головой впечатлений, приезжаю и начинаю с Казаном и Рубанским, с музыкантами, строить огромный чилаут. Мы срывали испорченные неоновые вывески, снимали трансформаторы, нашли стеклянные трубы, пустили по ним воду, компрессоры и получилось безумное арт-пространство.

Проект «Неон-нацизм»,  ЦСМ Сорос, куратор Наталия Филоненко, 1998 г.

Это был 1993-й год, пошла вторая волна психоделической революции и нас нешуточно накрыло тоже. Все это происходило в чилауте – бывшей мастерской отца. Все были увлечены психоделиками и трипами, кетамин, ЛСД, грибы, аяхуаска, мескалин, что только не употребляли. Как интересующиеся своим сознанием и тем, как на него действуют психоактивные вещества, конечно, мы читали об этом. Гроф, Шульгин, Маккена, Тимоти Лири, Лилли и разных психологов и философов на то время очень актуальных.

Это место просуществовало до 1996-го года. Я там писал картины, делал светящиеся объекты из неона и даже экспериментировал со звуком.

Проект «Лаборатория света», галерея «Риджина», 1999 г.

Потом в Одессе начался Сорос — сладкое и милейшее время. И все, кто приходил в мастерскую, все советовали что-то делать в Соросе. Мне предложили небольшую стипендию, что было приятно. Все там было хорошо.

На Сороса многие гонят, но это было хорошее время. Тот, кто хотел заниматься компьютерами — занимался компьютерами, кто хотел заниматься неоном — пожалуйста. Мне купили коробок десять ламп белого света. Одна моя такая работа участвовала в Киеве на выставке Саши Соловьева в 2018 году в «Арсенале».

Сорос устраивал совместные поездки вместе с Киевом. Мы попали в Молдавию. Там тоже был чудесный свой Сорос и много хороших художников. Они другие. Киев и Одессу накрыл трансавангард, Ануфриев, конечно, со своим концептуализмом. А в Кишинёве никакого влияния не было.

Я туда приехал и удивился, что они видео-арт какой-то странный снимают, непонятную живопись пишут, не вписывающуюся тогда в мою категорию сознания, а моя категория сознания — это постмодернизм, авангард и концептуализм, а здесь что-то другое.

Проект «Дульфан-Годенко», галерея «Худпромо», Одесса, 2016 г.

Сорос дал чуть-чуть европейскую свободу из-за поездок за границу. Франция, Голландия, Бельгия, Германия — все это было с подачи Сороса.

После этого мы с Кириллом Проценко и Сашей Гнилицким попали в Берлин. Город произвел на меня впечатление, хотя там особо нигде не ходил, не тусил, как остальные. Мне было тяжеловато, Берлин – город нелегкий.

После Берлина я приехал в Одессу и начал делать работы из гипсового бинта. Потом из силикона и целлофана, но сначала из бинта. В Киеве была выставка, куда приехал Владимир Овчаренко, и ему понравились мои работы.

Он предложил поехать в Москву. Здорово! Но если Киев, Одесса — друзья, то в Москве все по-другому. Все честно, деньги платят, но я не чувствовал какой-то теплоты от них. Хотя Владимир Петрович всегда улыбался, его как галериста в Москве любили. Какое-то время я общался с ним, делал работы.

«Капля», выставка «Верю», открытие «Винзавода» в Москве, 2007 г.

На открытии «Винзавода» было открытие выставки «Верю» и нам с Сережей Зарвой, как художникам, Овчаренко предложил сделать большую работу. Мы два месяца с Зарвой в подвале у Кулика делали здоровенную каплю из целлофана и силикона. Не скажу, сколько мы пронюхали этого ужасного силикона, сколько наварили целлофана… Работа получилась огромная и невысохшая. Мы ее выставили на винзаводе, нам залили воду, поставили эту каплю. Выставка вышла потрясающая. Но капля не высохла, сушить времени не было.

Овчаренко эту работу продал Василию Церетели — директору музея современного искусства, который повез ее к себе, видимо, в какие-то подвалы музеев Москвы. Говорили, что запах силикона был до третьего этажа, а он заплатил за это нормальные деньги, в общем, вернул он эту работу обратно Овчаренко.

В этот период в галерею приехали классные француженки, которые занимались исключительно Дубосарским, Кошляковым. Две дамы — Каролин и Жаклин, галеристки Galerie Rabouan Moussion. Кулик их всегда поддерживал, а они были первыми, кто начал выставлять Кулика на Западе. Француженки пригласили меня и Сергея Зарву на два месяца сделать скульптуры.

Сережа отказался и, как я понял — неспроста. Когда находишься в таких галереях, там проявляются все серьезные западные отношения с художниками. В Москве не так.

Проект «Лаборатория света», мастерская-чилаут, Одесса, 1994 г.

На Западе все иначе, все стоит дороже. У нас силикон можно где угодно купить, а там мы ездили в большие магазины. Галеристки сделали на меня ставку, и я им сделал около пятнадцати работ. В принципе, они остались довольны. Я их веселил, смешил.

Была выставка Punk Glamour. Они поставили нормальные цены, продали половину работ, половину оставили себе. Я ничего не сказал — все прекрасно!

Мне было интересно. Два месяца во Франции, в Париже. Познакомился с Кошляковым. Были на огромных квартирах, где представлено только русское искусство, Дубосарский висит, Кошляков, видео-арт, который работает. Они покупают видео-арт себе прямо домой! Там был еще Гоша Острецов.

Француженки мне говорят, что мы — русские, вообще уникальны по своей природе, мы такое иногда вытворяем и много денег не берем. У них же учатся в институте и при выходе уже считают себя “законченными” художниками.

Проект Аркадия Насонова «Психоделическая избушка», Кинбургская коса, 1994 г.

Я на художника не учился, просто был примороженным придурком, который рисовал на картоне, клеил стекло, неон срывал, а на Западе все по-другому. Они выходят из института и хотят сразу по двадцать-тридцать штук за работу. У нас это тоже уже распространилось. Все молодые думают, что они уже художники и все им дано. Я считаю, что только опыт и творческий путь характеризует тебя как автора.

Потом француженки меня аккуратно послали. Они достаточно интеллигентные, но как все французы  — прижимистые. Продали половину работ, половину оставили себе. В меня вложили достаточно много денег, дали велосипед, который, потом у меня украли, и француженки у меня отсчитали гонорар за него. Я их поблагодарил за то, что побывал два месяца в Париже, на велосипеде покатался, сделал выставку – прекрасно!

Некто Лукас, Дмитрий Дульфан, перформанс «Шаманы наносят ответный удар», фестиваль перформанса, ЦСМ Сорос, Одесса, 1997 г.

Это были уже 2000-е годы. И я подумал, что это не начало столетия, а начало тысячелетия вообще! То есть сейчас должно все тотально обнулиться.

У меня такое ощущение, что именно в 90-е со мной происходило нечто, я был как кусок аккумулятора. И психоделика, и много искусства, и все вокруг абсолютно идейные, книги читали. Я сейчас ничего не читаю, кроме книг о внутреннем мире. А тогда с Ануфриевым читали одни и те же книги, обсуждали и писали что-то сами.

Я прямо ощущаю, что 2000-е не для безумцев и романтиков. Это мир для расчетливых и прагматичных. Они предлагают игру, в которую я не умею играть, как будто меня не учили. Есть художники, которые быстро переключаются строго на прагматизм и рисуют одно и то же, а у меня не получается. Я пытался. Но внутренний голос говорит, что это не мое.

Тебе дают — хорошо, но больше тебе не надо. Я думал, что всех порву своими светильниками, а не получилось. В какой-то момент я начал понимать, что эта реальность сама тебе дает то, что тебе нужно, и форсировать это — только в ущерб себе.

1995 г.

Я сделал большую выставку на «Скульптурном салоне». Олег Байшев меня спонсировал, но мне показалось, что это все не туда вообще. Киеву это не надо.

Мне очень нравился Гнилицкий. Я считаю, что он главный для меня художник. Он писал двумя мазками — просто фантастика! Валентин Хрущ тоже умел написать тремя мазками, поставить блик. Также писал Гнилицкий, только на больших холстах. Меня это все поражало.

Когда я начал делать что-то из неона, Гнилицкий сказал, чтобы я не парился и взял фен. Тогда мы ехали за границу на выставку. Я не захотел через границу фен везти, думал над кухонной плиткой сушить. Но потом-таки купил фен.

Когда Гнилицкий умер, видимо, для меня он был знаковый человек, и я очень любил его. Ровно через три дня он мне приснился с феном и сказал, что это не мой фен, а его.

Графика Дмитрия Дульфана из коллекции Татьяны и Бориса Гриневых

Последнее время начал делать концептуальную графику, которую рисовал еще в 1990-х годах, и чувствую, что это мое. Я ее делаю с утра,:встаю, даже чаю не пью, когда солнце, рисую графику тонко, и от этого какое-то нежное ощущение внутри и хорошие мысли. Очень умиротворенное состояние.

Продолжаю делать светильники, немножко другие. Сочетаю их с фарфором, который я расписываю, клею и режу. Хочу сделать мультик — сказку психоделическую с многорукими, многоголовыми существами — это то, над чем я в данный момент времени работаю.

Хотелось бы напоследок сказать людям, которые любят или не любят искусство Новое. Просто смотрите на него, чувствуйте, переживайте и думайте, основываясь на своих ощущениях и мыслях, без предвзятости и разного рода суждений, без предрассудков и клише. Лишь потому, что творчество  — процесс спонтанный и необъяснимый, как возникновение вселенной.

Дмитрий Дульфан

 

Первое фото публикации: фотограф Сергей Поляков, 2018 г.

бачите помилку, пишіть сюди