ПОЗИТИВНАЯ ПЕРЕЗАГРУЗКА

image002

Интервью Роксоланы Макар (Киев) и Ксюши Ульяновой (Киев) с Егором Анцыгиным (Днепр-Киев) и Люсей Ивановой (Днепр-Киев). Проект «Практика».

Молодые художники Егор Анцыгин и Люся Иванова впервые побывали на ленд-арт симпозиуме в Могрице. Несмотря на то, что это был их первый опыт работы с природными формами, ребята плодотворно поработали с  пространством и создали несколько интересных объектов. О свежем взгляде новичков, о художественных практиках,  отношении к форме и пространству, о своей собаке Кусаме, названной в честь японской художницы, о важности экспликации и документации и о многом другом Егор и Люся рассказали за чашечкой чая в своей уютной мастерской на Подоле.

Люся: Мы закончили Национальную Академию изобразительного искусства в 2015 году. Егор закончил сакральную монументальную мастерскую имени Стороженка, а  я закончила станковую мастерскую Гурина.

Егор: Я уже последние несколько лет занимаюсь более широкой художественной деятельностью, чем просто работа с плоскостью, живописью.

 

комендатьська година2

Егор Анцыгин, из серии «Комендантский час» , х/м, 2014 г.

Л: Началось все с того, что на 4 курсе я прочла объявление, что Лада Наконечная и Катерина Бадянова проводят набор на курс современного искусства. Я туда пошла и начала внедрять в живописную голову опасные тексты! Меня уже в тот момент волновали какие-то вопросы по поводу моего творческого пути и слишком много вопросов я начала задавать, а ответов  никто не давал, в Академии так точно. Я пошла на этот курс, а там живописцев не было вообще. Лекция Тиберия Сильваши стала единственной, которая подняла вопрос живописи. В общей сложности курс длился 6 месяцев. Мне голову это все ужасно взорвало, и у меня еще больше вопросов осталось после этого курса. Потом я их еще много лет разгребала, и теперь я снова уверенно вернулась в живопись.

червоний куточок2

Егор Анцыгин, «Красный уголок», инсталляция, «Музей украинской живописи» (Днепропетровск), 2015 г.

Мы делаем разного толка работы, в разных медиа, в разных направлениях. Но я для себя четко разделила искусство, в котором я хочу кому-то помочь, что-то сказать, в одну форму, а для живописи я оставила что-то чуственное, чисто пластическое направление, без внедрения всяких дополнительных смыслов. А на второй курс к Ладе и Кате спустя полтора года пошел Егор. Егор более удачливый, прилежный ученик оказался.

Е: То есть эти веяния, сомнения в академической школе, в ее стопроцентности — всех это преследовало. Я тоже сомневался, не понимал, чем мы занимаемся. У нас с Люсей был очень ограниченный художественный опыт, потому что мы заканчивали Днепропетровское художественное училище, не вылазили из живописной мастерской, потом поступили в НАОМА — и та же самая живописная мастерская, другие люди, другие задачи, но во многом все то же самое, та же мастерская, и ты в ней целый день грубо говоря ковыряешься. Возникало много вопросов. Поэтому я тоже следом за Люсей поступил на этот образовательный курс  по современному искусству. Мне он достаточно раскрыл кругозор в отношении вообще художественного производства. Потому что я раньше вообще боялся заниматься не живописью, не пластическим искусством. Я не говорю, что оно плохое, но для нас раскрылись совсем другие художественные медиа, с которыми можно работать. Для меня лично это были первые открытия, что,если есть идея, которую ты хочешь ретранслировать зрителю… форма, и  медиа, — могут быть разными.

контрольованій вібух максимально наповненої порожнечі некотрольовано створеної на нижній полиці моєї шафи2

Егор Анцыгин, «Конролируемый взрыв максимально наполненной пустоты, неконтролируемо созданной на нижней полке моего шкафа», фото, 2014 г.

Если постепенно подходить к Могрице, то несколько лет назад я уже узнал про «Весенний ветер», это киевский фестиваль ленд-арта, я туда подавал заявки, но мне отказали, потому что мои проекты требовали помощи от самой институции. Поэтому я не участвовал. Но сами задачи работы с ленд-артом очень связно работают с новейшей теорией искусств. И еще с теорией отношений произведений, которые разрушаются во время создания. Это связано с искусством, которое существует только в данный момент или какое-то время после. Ты что-то создаешь, но понимаешь, что или сейчас, или завтра, или спустя два сезона оно все равно разрушится, потому что все обновляется.

Лиственница

Егор Анцыгин, Люся Иванова, «Лиственница», ленд-арт объект, 2016 г.

К: Люся, а ты как пришла к ленд-арту?

Л: Я пришла к ленд-арту уже на Могрице  (смеется). Вначале мне было очень сложно перестроиться, потому что… у меня и в живописи сейчас более сюрреалистическая направленость. Она реалистична, но в ней появляются неожиданные, неприродные элементы. Мне хочется какой-то сюрреализм в реальность вбивать, но как будто бы с уверенностью, что это реальность. На Могрице мне тоже хотелось лепить все, что угодно, первые несколько дней я просто сходила с ума, потому что у  меня были какие-то идеи, которые я хотела воплотить, и туда, и сюда, ярко-розовый туда, еще какой-то пластик сюда. Потом я подумала: «Боже, мне надо остановиться, надо мыслить в другом направлении,надо больше тонкости. Я узнала, что тема симпозиума «Виявлення», и это мне помогло очень. Это определяет такой фильтр для тебя, определяет метод работы с пространством, с окружением, с реальностью. И стало намного интереснее.

Схема передвижения Кусами по Могрице

Егор Анцыгин, Люся Иванова, «Схема передвижения Кусами по Могрице», ленд-арт, 2016 г.

Е: У нас прошла позитивная перезагрузка в какой-то степени, потому что находясь в городе, мы находимся в постоянном столкновении с социумом, с людьми. Получается, что любая твоя художественная форма все равно затрагивает какие-то отношения с людьми, кое-какие политические темы. Прямо или косвенно, она все равно социальна. А тут ты попадаешь, грубо говоря, в дикое поле. То есть, все равно нам надо было какое-то время, чтобы аклиматизироваться на этой новой территории как художники, чтобы вообще почувствовать, чем там заниматься. Мы ехали туда без проектов, честно говоря. Только если ты был на Могрице раз пять, тогда можешь себе придумать какой-то проект, который можно там реализовать. Например, ты придумал проект, и, допустим, ты предполагал, что земля будет глинистая, а она другая. Будет мокрая, а она сухая, она ссыпается. Предполагал, что трава будет высокая, а она, наоборот, низкая. И, получается, ты никогда не можешь предсказать что будет.

Л:  У Егора мышление было более открыто в этом направлениии, поэтому, в принципе, большую часть наших работ придумал Егор. Я больше что-то корректировала, изменяла название, работала с каким-то концептом…

Е: Я понял, что мне нравится обсуждать работы. Поэтому мы что-то придумываем, а потом вместе еще очень долгое время обсуждаем, критикуем. У нас были напряженные рабочие моменты, когда работа уже есть, например, а названия нет, и форма, соответственно, не завершенна.  Не просто мелом дорожечка отсыпана, а «Милування». Оно завершается, и ты говоришь это название и полностью замыкаешь эту многосоставляющую художественную форму. Поэтому, Люся прибедняется, мы все объекты делали вместе.

OLYMPUS DIGITAL CAMERA

Люся Иванова, «Ничего личного», х/м, 2015 г.

К: А как вам кажется, экспликация к работе обязательна? Потому что для меня часто то, что ребята рассказывают о своей работе, немножко портит первое впечатление.

Л: Особенно если пластически это удачно выглядит и начинаются какие-то надстройки про экологию, изменение мира к лучшему… Когда получается просто иллюстрация идеи, оно  сразу убивает весь кайф работы. Поэтому лучше  делать наоборот, чтобы оно играло с визуальным, а не объясняло, почему я это сделала.

Е: По сути, просто экспликация к работе — это часть работы.

К: Да, я заметила, что, например, к работе «Схема движения Кусамы по Могрице», и особо объяснения не было.

Е: Это, наверное, наша самая концептуальная работа из этих четырех…

Л: Да, она немножко выпадала.

Е: Я думаю, без этой таблички она бы теряла свою псевдомузейную форму, это как в ботаническом саду.

К: Чаще всего говорят, что художнику нужен зритель. Нужен ли зритель ленд-арту? Нужно ли видеть только продукт документации, или все же наочно?

Милування

Егор Анцыгин, Люся Иванова, «Милування», 2016 г.

Л: Мне кажется, в случае с первой нашей работой, с «Милуванням», более ценно, если это происходит в природе. Человек идет, видит неправильные природные линии, не подозревает никакого подвоха, никакого искусственного внедрения, а потом он становится на определеную видовую точку, где все совпадает и работа является зрителю неожиданно и случайно. И в этом интерес. А документация не показывает этой другой точки зрения, когда линии не совпадают. и тогда не происходит этого чуда.

Е: Это все зависит от художника и, наверное, от работы. Некоторые работы можна показывать на фото- и видеозаписях, а некоторым работам необходимо непосредственное присутствие рядом с ней для ощущения ауры.

Л: Да, например, работа «Схема передвижения Кусамы по Могрице» на самом деле была ценна и интересна только тем, кто знал  Кусаму. Человек, видевший документацию, может в лучшем случае предположить, что это Яёй Кусама. То есть она в плане сентиментальности она такая — для своих.

Спи,-солдат2

Люся Иванова, «Спи, солдат».

К: Без контекста она, в принципе, не существует.

Е:  кстати, интересно, что это  наша первая сугубо личная работа , в которой важен контекст. Бывают работы, в которых контекст не важен.  Это даже было видно на презентации. Для своих сразу срабатывает, а когда была публичная презентация, многим было непонятно о чем идет речь. Для вот этой публики очень хорошо, что мы были вдвоем, что наша собака была, что мы сказали — вот, кто Кусама и вот — работа посвящена, по сути, нашему питомцу. Это отличный опыт.

Роксолана: Якщо повернутися до питання з експлікацією та презентацією роботи, чи є вони, на вашу думку,  складовими у сприйнятті роботи?

Е: Если затронуть тему документации, презентации и экспликации работы, это так же сложно, как и создать саму работу.

графік прибирання2

Егор Анцигин, «График уборки», кафель, 2016 г.

Л: Да- да, скажу еще по поводу того, нужна ли к ленд-арту экспликация. В чем я понимаю сейчас интерес к ленд-арту?  Я вижу его как взаимодействие с природой в пластическом направлении. А экспликация рушит любое пластическое направление, она ему противоречит. Ты смотришь на работу и не воспринимаешь ее ценность такой какая она есть здесь и сейчас, а ты начинаешь задумываться что это символизирует.

Е: Вообще ужасное чувство, когда к тебе подходит зритель и спрашивает, что вы хотели сказать этой работой… Он часто не понимает саму идею создания произведения без какой-либо подоплеки. Зритель  мог бы увидеть одно, но стоит ему прочесть экспликацию, — его орган, который срабатывает на восприятие произведения, отказывает и включается только мозг. Грамотная экспликация должна лишь подталкивать зрителя к размышлениям в пространстве вариаций, в пространстве образов.

Подарок городу 2 2015 Холст, масло

Люся Иванова, «Подарок городу», х/м, 2015 г.

Л: Я немного изучала психологию восприятия искусства зрителем, и мне было бы интересно создать выставку, где для каждого типа людей с разным типом восприятия создается индивидуальный подход. У каждого зрителя по-разному развиты аналитическо-чувственные связи: одни более тактильно воспринимают происходящее вокруг себя, другие на слух, кто-то визуально, а кто-то чисто теоретически. Одни склонны к визуальным формам, другие хотят читать тексты с теорией. Так вот было бы здорово сделать выставку и расписать по психологическим типам с экспликациями для каждого типа людей (cмеются).

Л: А еще художнику нужно уметь не бояться признаваться зрителю в том, что кроме пластики ничего в этом произведении нет и пытаться объяснить почему это ценно и здорово.

 

Студентки искусствоведческого факультета НАОМА Роксолана Макар, Ксения Ульянова

Июль, 2016

бачите помилку, пишіть сюди