ПИСЬМА ИЗ ЛОС-АНДЖЕЛЕСА

12823476_1117259154960502_6419564441309968938_o

Из переписки с Анатолием Ульяновым (Лос-Анджелес).

Толик, недавно заговорила о тебе с одним киевским знаковым художником поколения за пятьдесят и услышала в твой адрес столько желчи, что стало ясно, тянуть с материалом нельзя. Многие, особенно молодые люди, сожалеют о твоём отъезде, и для них ты являешься мерилом журналистской смелости и свободы высказывания.

Спасибо на добром слове. Что до старушечьей желчи, то старики меня никогда не жаловали. Оглядка их уходящего мира вполне ожидаемо сопутствуется ревностной злобой ко всему, что наступает следом, без них… Я вообще понимаю людей, распространяющих обо мне всякие гадости. Простить себе молчание в истории со мной гораздо легче, заменив независимого журналиста и борца с цензурой каким-нибудь менее романтическим образом. Это классика пропаганды – оболгать, пустить слухи, назвать предателем, украинофобом, педофилом, гомосексуалистом… Чем пуще кликуши клевещут, тем менее привлекательным становится объект их ненависти в глазах окружающих, и тем легче эти глаза закрыть, когда его подвергают насилию. Украинская интеллигенция не может мне простить ни мою критику, ни мой отказ быть челядью, слипаться с этими “знаковыми” приспособленцами в ком сервильной слизи. Моё имя напоминает им о том, как они промолчали, когда меня давила правая сволочь; и как быстро они потом делались, вдруг, патриотами Майдана, пытаясь пристроиться к власти. Всё, что им остаётся по моему поводу – это мироточить желчью и трясти просевшей простатой из своего болота.

13662295_1229549283730899_706149655868829168_o

Анатолий Ульянов, Лос-Анджелес, 2016 г.

 Чем ты занят сейчас?

Два основных проекта для меня сейчас – это DADAKINDER и VVHY. На dadakinder.com я публикую свои тексты. Мне, наконец-то, удалось объединить публицистику и литературу – создать нечто вроде документальной поэзии. В своих путевых заметках я рассказываю о приключениях и людях, которые со мной происходят на американских улицах: бандиты и проститутки, калифорнийские коммунисты и священники Святой Смерти, иммигранты и бомжи, эксцентричные безумцы и трансгендерные женщины, – мир, которым я некогда вдохновлялся, создавая ПРОЗА, теперь стал моим миром. Описывая его, я обнажаю себя – моряка и пришельца, очутившегося за тридевять земель от дома, и переживающего по этому поводу целый спектр чувств и впечатлений, которые и питают мою литературу.

Кроме прочего, я занимаюсь уличной фотографией и, в настоящий момент, одержим красотой чёрного человека – всё в нём для меня живёт и пахнет. Эстетически, политически, сексуально. В этой связи, я работаю над серией портретов, предлагая свой очарованный взгляд на негра в качестве антитезы расизму. Следить за всем этим можно через Instagram – @dadakinder.

Вместе с Наташей Машаровой я также занимаюсь документальным кино и музыкальными видео. Результатом наших экспериментов в рамках визуальной лаборатории VVHY.tv должен стать, с одной стороны, такой визуальный язык, который не нуждался бы в костыле слова, с другой – новая поэтическая документалистика.

13131647_1705320103057421_2810949538638614358_o

Сколько лет ты в эмиграции? 

Мне ближе слово путешествие. Чёрт его знает куда меня занесёт вся эта авантюра. Точно в гроб, но где его зароют неизвестно. И эта неизвестность – муза. Я живу без пункта назначения. Нигде ещё мне не хотелось бы причалить навсегда. Хочется просто плыть и создавать своё искусство…  В дороге я уже 7 лет. Конечно, я хотел бы увидеть семью, старых друзей, но это, к сожалению, невозможно. Таким безродным космополитам как я нет места в условиях национальной революции. Что мне делать среди всех этих телег про нацию, героев, патриотов? Шипеть в мычащие недра народа, что Земля – круглая, а геи – тоже люди? Ну так для этого не нужно приезжать – мой голос жил и продолжает жить в Сети. Кому надо – может к нему приобщиться. 

Недавно в Киев приезжали Александр Бренер и Барбара Шурц. Они тоже колесят по миру, и меня восхищает степень их свободы. Где бы они не появлялись, своими «выходками» они разрушают инертную среду, очищают пространство от фальши. Для меня в этом отношении была показательна встреча Бренера и Кадана в киевском арт-клубе Closer, где мог сложиться диалог двух поколений, людей, живущих в разных концах мира, объединенных темой — «свобода художника». Но на разговор, дискуссию был настроен, кажется, только Бренер. Он на минут тридцать прочел эссе, посвященное алма-атинскому гениальном художнику Сергею Калмыкову, и уступил место для высказывания Никите Кадану (его речь касалась Федора Тетяныча). Когда длительность доклада Никиты начала подбираться к часу, стало ясно, что диалога не будет, так как и участники и публика уже начали уставать. И как бы Бренер не пытался вывести встречу в нужное русло, предлагая темы для разговора в перерывах между докладами, все его попытки наталкивались на инертность и непонимание. В конце-концов, он послал ситуацию «на хуй».  Наблюдая за этим шоу, я впервые остро осознала, что мир, в котором мы тут все варимся, глубоко провинциален, и что я сама — неотъемлемая часть этого мира.

Сегодня в украинской арт-среде нет ярких провокаторов — неуживчивых, не желающих играть по чужим правилам персонажей. Думаю, что та сонная атмосфера, в которой мы все оказались сегодня, неслучайна. Она создавалась десятилетиями. И отчасти нашими же художниками — сегодня уважаемыми мэтрами. И давай вернемся к вопросу о желчи и в твой адрес. На твой взгляд, что происходило в искусстве тогда, когда ты занимался проектом ПРОЗА? Почему ты начал провоцировать людей искусства, что тебя не устраивало в то время? 

ПРОЗА начиналась как литературный портал. Будучи молодым человеком, я искал насыщенной жизни. Мне хотелось, чтобы всё вокруг бурлило, шипело, переливалось и было интересным. Вместо этого я обнаружил вялотекущий консервативный хутор – мир, наводнённый старцами с жёлтыми языками, ура-патриотическими издателями и недалёкой деревенской молодежью. Именно в этой среде формировалась та националистическая повестка, которая стала потом мэйнстримом в результате двух “майданов”. Я в эту повестку не помещался. Не только потому, что говорил и писал на русском языке. Для меня в искусстве всегда были первичны непосредственные переживания, авторский голос, пульс жизни – не важно как, кем и на каком языке. Но среду интересовало не качество произведения, а его “украинскость”, мол, пофиг, что роман вторичен, главное, что написан он “мовою”, и если ты его критикуешь, то явно не потому, что он вторичен, а потому что ты – украинофоб. Результатом этой ущербной логики стала недоразвитая, затхлая, глубоко местечковая украинская культура, которая последовательно отбрасывает богатое разнообразие своих “не достаточно украинских” элементов в угоду построения украинского, – зато украинского, – гетто. А мне 20 лет. Я не понимаю и не хочу понимать все эти телеги 19-го века про нацию. Мне не нужна нация, я желаю весь мир. И всё во мне – протест. Я увлекаюсь авангардным искусством – дадаизмом и сюрреализмом; американской контр-культурой 60-х; кругом сюжетов и авторов “Kolonna”, “Ультра.Культура”, “Гилея”… – то есть, всем тем буйным, на фоне чего любой самый радикальный украинский писатель выглядит замшелым традиционалистом.

14289834_1244796518873431_148068025164346971_o

Анатолий Ульянов, Калифорния, 2016 г.

Своими текстами я пытался проветрить и расшевелить это болото, спровоцировать появление другой культуры, но очень скоро заскучал от запаха сивухи из писательских носков, и решил переключиться на визуальное искусство. Мне показалось, что там больше жизни, и всё как-то посовременнее. Однако реальность и тут посмеялась над моим наивным оптимизмом – тусовка художников не была националистической, но глубоко мещанской, холопской по своей сути. На дворе – начало нулевых, докризисный период – в contemporary art полезли олигархи, нувориши, депутаты, в общем – власть и бабло. И все, вдруг, сделались шёлковыми, приятными, желающими понравиться. Всем захотелось просто мило тусить, мило улыбаться в красивой одежде на светском вернисаже. Что старики, что молодняк – все очаровались этой внезапно разверзнувшейся пещерой Али Бабы, и принялись подставлять рты под золотую струю. Ни о каком остроконечном искусстве в таких обстоятельствах не могло быть и речи. Всё, что мне оставалось – либо примкнуть к этой розовой слизи, либо противопоставить ей свой голос. Что я, собственно, и делал, пока не понял, что проблема – не в писателях и художниках, а консерватизме украинского общества, и пока мы тут играемся в Веймарскую республику, из-за горизонта ползут коричневые тучи. То есть, культурная проблема оказалась проблемой политической. Я начал об этом писать и искусство сразу же закончилось – начались преследования, приведшие к моему изгнанию.

10623865_885164351502729_1150157454585669748_o

Наташа Машарова, Нью-Орлеан, 2014 г.

 

Преследования со стороны художников?

Со стороны государства в лице тогдашнего (2009) мэра Киева Леонида Черновецкого. Я публично критиковал его за авторство “Закона о морали” и призывал людей к мобилизации против цензуры. Именно из “Закона о морали” вылупилась Комиссия по Морали и связанные с ней нападки на литературу, кино и прессу в Украине. Черновецкого в то время обслуживало право-радикальное бандформирование “Братство”. Как и Комиссия по Морали, прикрывавшая свою цензуру благородной болтовнёй о защите нравственности, так и цепные мальчики Корчинского объясняли свои атаки на меня борьбой с “порнографией и богохульством” сайта ПРОЗА. Когда моя жизнь превратилась в череду угроз и нападений, я потерял возможность работать и был вынужден покинуть Украину. Стоило мне пересечь границу, как милиция, буквально на следующий день, поймала избившего меня члена “Братства”, сделала об этом красивый телесюжет, и ещё через день отпустила гада. Художники меня не преследовали. Как и писатели, они просто молча наблюдали, как “неизвестные христиане” травят ненавистного им критика. Всё общество отмолчалось – для него мои преследования были сакральной расправой над “гадким утёнком” – расправой над чем-то чужим, непонятным, нежелательным, каким-то пидором с разноцветными линзами и странной причёской, который шото там вякает эпатажное на наши высокие, блядь, моральные ценности – сам виноват. Люди, преследовавшие меня, сегодня герои АТО и депутаты Верховной Рады.

12640279_1117451704940658_6148759874773765832_o

Анатолий Ульянов, Манхэттен-Бич, Калифорния, 2016 г.

Но с кем-то из художников ты же все-таки дружил?!

Дружил я из художников только с Алексеем Романенко. Он, кажется, единственный понимал мою критику. Все остальные обижались. Однажды мы с ним поели грибов, и я превратился не то в тигра, не то в гигантскую крысу – мчался, пронзал пространство, а рядом, под деревом с опадающими розовыми лепестками, сверкала, как алмаз, лысая голова Лёши.

Главным собеседником для меня, помимо Машаровой, был куратор Константин Дорошенко – человек, который по сей день остаётся для меня и другом, и источником вдохновения. Я обожаю жернова его рук, его голос, слова. От встречи с ним в Нью-Йорке у меня начался синдром Туретта – первые часы я заикался и повторял слово “оргазм”.

Я также дружил с куратором Владимиром Кадыгробом, он ко мне очень тепло относился, угощал меня рыбой, показывал пистолет, но мой вынужденный отъезд и пня не оставил от нашей дружбы…

А больше никого и не было. Мне нравились кафельные “бриллианты” Жанны Кадыровой, уличная графика Толика Белова, которой он боролся с Комиссией по Морали; ироничная живопись одесского художника Евгения Петрова, гаражная жизнь-перформанс Артура Белозёрова… Но вдохновлялся я всё же западным искусством, поскольку искал альтернативу украинскому “серому градусу” – нечто смелое, вызывающее. Чтобы и без консерватизма, и без зауми, которую я связывал с архаичным представлением об искусстве как чём-то “высоком”. Мне не хотелось ни “высокого”, ни “традиционного” – я хотел, чтобы по Киеву шагали не андруховичи и чичканы, а генри миллеры и германы нитчи. Пока в путинской России зарождалась “Война”, “Pussy Riot”, действовало издательство “Ультра.Культура” и выходил “Митин Журнал”, Украина разглагольствовала о свободе и западничестве, но в искусстве это всё никак не подтверждалось – всё было фэшн и тусэ: один другому бутерброд подал на вернисаже. Если бы Александр Володарский не занялся сексом под Верховной Радой, говорить и вовсе было бы не о чем.

13173571_1162419687111115_3779681789533922402_o

Анатолий Ульянов, Национальный лес Лос-Падрес, Калифорния, 2016 г.

Ты упомянул об очаровании и удовольствии, с которым наши художники стали подставлять рты под золотую струю, но разве сегодня это не мировая тенденция, где деньги навязывают образ жизни, мораль, форматируют не только мировоззрение, но и чувства человека? 

Кризис, всё же, подсодрал беспечную улыбку с лиц всех этих светских артемонов. Если кто из них сегодня и улыбается, то либо от лицевого паралича, наступившего в результате экономического инсульта, либо в рамках “пира во время чумы”. Так или иначе, всё – Веймарская республика закончилась, и консервативная революция в самом разгаре. Однако я не хочу впадать здесь в социалистический морализм, и шипеть на бабло как таковое. Деньги – это лишь медиум. Он, несомненно, влияет, как и всё вокруг, на образ жизни, мораль и мировоззрение. Но это не какое-то новое положение. Лично для меня важным итогом кризиса стало осознание, что прогресс – это иллюзия. Я, конечно, понимаю, что время не стоит на месте. Но вот это представление, что движение происходит только вперёд и вверх, и что с каждым годом мы всё дальше от пещеры и всё ближе к звездолёту – это наивное упрощение. Мы думали, что вот-вот, ещё чуть-чуть, и мы окажемся в будущем с его сверкающими мегаполисами и разноцветными гражданами мира. А оказалось, что вокруг нас бурлит океан тех, кто, пугаясь всех этих вызовов времени, пятится назад и вот уже мечтает забраться обратно в мамкину утробу – кто-то отползает во времена казачества, другие реставрируют сталинизм, третьи строят Халифат с помощью ножей и взрывчатки. Все эти порывы вспять либеральный гуманизм если не упустил из виду, то уж точно не смог предотвратить. И потому сейчас мы все находимся в очень сложном, опасном, буквально таки апокалиптическом положении: будущее неизбежно, но оно не обязательно радужное. У консервативной революции сегодня есть все условия для того, чтобы возобладать над политическими ландшафтами мира, и устроить нам всем новое средневековье. Сколько бы айфонов не возникало в кармане инквизиции, суть её от этого не изменится. Вот почему необходимо как можно скорее дать ответ этому процессу. Совершенно очевидно, что этого ответа нет в проектах прошлого – ни либерализм, ни гуманизм в его классическом виде не способны противопоставить себя пьянящей веселухе консервативного людоедства.

10679952_835267506493003_1826348601932499351_o

Наташа Машарова, Glenwood Power Plant, 2014 г.

Как считаешь, есть ли инструменты противодействия консервативной среде?

Я вижу необходимость в реформации гуманизма, который, в своей либеральной инкарнации оказался не в состоянии предотвратить правый ренессанс. В первую очередь потому, что, с одной стороны, идеализировал человека как некое существо, чьё “зло” носит внешний характер, с другой – постоянно сбегал от конфронтации в политкорректное забвение, мол, если мы не будем говорить “плохие слова”, то стоящие за ними “плохие явления” сами рассосутся. Чувства и сумраки, свойственные природе человека, были отданы на откуп правым, которые всё это не только распознавали, но и успешно встраивали в свои идеологии, пока мы, такие все замечательные и просвещённые, фантазировали о наступающем торжестве здравого смысла. Если мы заинтересованы в том, чтобы сохранить прогрессивные достижения гуманизма, – права человека, диалектику, свободу слова, космополитизм и светское общество, – нам необходимо отказаться от травоядности, и отобрать у правых монополию на зверство, инкорпорировать его в свою политическую борьбу. И я говорю не только и не столько о насилии, сколько о зверстве как всецелом человека, – необходимости увидеть человека без слепящих моральных купюр. Проще говоря, нам нужен воинственный гуманизм, этакий светский фундаментализм: новые движения и идеологии, способные не просто провозглашать  гуманистические идеалы, но и утверждать их в общественную плоть, конкурировать с метафизическим трансом фашизма. Из сложившегося положения дел нет красивого выхода – освобождаясь от морали и диктатуры, нам придётся замараться. Чем скорее мы это поймём, и отбросим белые перчатки, тем скорее выйдем из паралича, в котором пребываем сегодня, пока общество за обществом охватывают реакционные сентименты.

«Искусство – дорога свободы» (это твоя цитата). Сегодня ты находишь свободу в искусстве?

Искусство выражает человека – свобода присуща ему лишь в той степени, в которой она присуща его автору. Само понятие свободы – это, скорее, романтическая максима; маяк, к которому можно стремиться, чтобы не обрасти бородой из цепей. Свобода зыбка и относительна. Это не перманентное состояние. Скорее процесс. Занимаясь искусством, мы проявляемся, высвобождаем свои чувства и мысли, самое себя, и, таким образом, переживаем мгновения свободы. Например, свободы от сексуальных репрессий или плена условностей, которыми нас обязывает общество как система запретов и ритуалов. Однако понятие “свободный человек” кажется мне сегодня такой же утопией как и понятие “добрый человек”. Всё это моральное мимими. Не стоит искать чистых состояний, абсолюты недоступны – никто не добр окончательно, никто не свободен всегда. Произведение может быть фактом свободы – своего рода фотографией мгновения, в котором художник достигал точки свободы, но само по себе искусство не более свободно, чем творящее его человечество. Я, если честно, перестал посещать галереи. Мне в них нечем дышать. Всё это институциональное складирование артефактов культуры напоминает кривляния в усыпальнице. Что примечательно, как только я оказался за пределами арт-среды, искусства в моей жизни стало несоизмеримо больше. Я перестал требовать искусство от других, и нашёл его сначала в себе, а потом уже и повсюду вокруг, на улицах, в объектах и событиях жизни, незнакомцах, которые меня окружают.

10928916_916711255014705_8825557355863370150_o-1

Наташа Машарова, Нью-Орлеан, 2015 г.

Жизнь в Украине намного интересней и сильней ее искусства. Но должен ли художник отражать реальность и стараться соответствовать жизни?

Художник не обязан быть выпуском новостей. Современность – это только одна из возможных тем, и дистанций отношений со временем. Меня, однако, всегда поражал повальный аутизм украинских художников, существующих вне диалога с обществом и, следовательно, никак на него не влияющих и не осмысляющих его состояний. Это “осмысление” сводится либо к занудному академическому бормодрочу, который так любит вся эта шайка унылых грантоедов во главе с Каданом, либо к попыткам попасть в политическую конъюнктуру а-ля Ройтбурд. Так или иначе, всё это не покидает пределов арт-гетто, не становится частью общественной ткани. Как осмыслять общество, и осмыслять ли его вообще – это, конечно, личное дело каждого. Но развитая художественная среда тождественна развитой культуре и, значит, способна предложить ассортимент тем, форм, художников и направлений – в том числе, искусство, которое занимается нервом текущего момента.

Я часто слышу реплики «живопись умерла», «картина умерла». Но традиция сродни хлебу и соли, от которых мы не отказываемся, несмотря на обилие изысканных блюд на столе. Мне кажется, эти реплики хорошо «работали» в прошлом веке в период экспериментов, сейчас они выглядят шаблоном для тех, кто хочет на отрицании произвести впечатление, не предлагая взамен ничего нового. И это отрицание порой неплохо «идет с молотка», и «радикал», получив свои дивиденды спокойно возвращается домой, в свой теплый мирок. Не кажется ли тебе, что подобный «критический» взгляд по поводу живописи сегодня нежизнеспособен?

Нет, не кажется. Прошлое – это амбициозный мертвец, который то и дело норовит выбраться из могилы и забздеть мир живых. Именно потому, что он так накрепко вцепился в ноги настоящего, будущее всё никак не наступит. Пожирание стариков является важным этапом становления молодых. Да и безотносительно конфликта поколений – критика не даёт мозгам закиснуть. Другое дело, что критичность не должна оборачиваться ограниченностью, мол, всё, что не создано сегодня следует автоматически полагать мертвечиной. Жизнь разлита повсюду. В том числе, и в старых произведениях. Мне нравится радикальное искусство, но я не хочу ограничивать себя радикальностью, равно как и быть узником своего имиджа, некоей роли. Не мочь насладиться цветком только потому, что он “не достаточно радикален” или “слишком традиционен” – это ущербно. Мне потребовалось несколько лет, чтобы изжить её из себя, и позволить себе искусство, в котором есть место не только распятию в моче, но и туману над озером. Сегодня я уже не вижу разницы между моделью на подиуме и бомжом на помойке – и то, и другое формы жизни, вокруг которых есть повод для чувства и, значит, искусства. Между живописью и фотографией, кино и музыкой, танцем и оперой нет принципиальной разницы – всё это просто кисти, которыми можно себя выражать. Больше кистей – больше возможностей.

10872773_902188703133627_4163506691428404458_o

Наташа Машарова, Нью-Орлеан, 2014 г.

В ваших с Наташей документальных фильмах главным героем является человек, и у вас человек красив. Как вы работаете с героями? 

Почему этот, а не тот человек – загадка. Тут всё как с любовниками: кто-то тебя заводит, кто-то нет, и к цвету глаз причину не свести. Красота – это не свойство, а способность: твоя способность что-то видеть и желать. Красота ничему не присуща, но все можно увидеть красивым. Красивое значит выразительное, волнующее, живое. Красивым может быть и лес, и раковая опухоль. Можно снимать поверхность человека, его форму, – это нормально. А можно ловить его чувственное выражение, связь возникающую между вами. Мы любим странных одиночек, людей с обсессиями, либо же на перепутье; героев с изъянами и шероховатостями; трагичных и комичных в одночасье; аутсайдеров, мутантов, проигравших; всех тех, кто не соответствует норме – нестандартных, особых, штучных, – других. Мы ведь и сами – другие. Нам известно, каково это не помещаться в общественные рамки. Как и то, что другие – это условие разнообразия, являющегося антитезой фашизму.

 

МіТЄЦ, 2016 г.

бачите помилку, пишіть сюди