О САШЕ АКСИНИНЕ

34i

 

Из воспоминаний Ирины Соболевой (Львов)

Я взялась за очень трудную тему. Не уверена, что смогу описать этого неординарного человека, с которым меня столкнула жизнь, хотя знаю о нем немного больше, чем другие.

Тогда я была заместителем начальника отдела Львовского Дома моделей. Наш отдел изготавливал для легкой промышленности Украины товарные знаки. К нам прислали пополнение – молодых графиков, окончивших Полиграфический институт. Ребята были дружные, передовых взглядов, и на их фоне я чувствовала себя слегка устарешвей. Им было по 20 – 22 года, а мне – 45. Ребята сразу спросили меня, знаю ли я Аксинина. «Ну, ничего – скоро познакомитесь!».

Действительно, вошел тоненький легкий юноша в больших очках, сопровождаемый двумя верзилами-«телохранителями». В отделе его приняли на самую низкую должность с мизерной оплатой. Но сразу стало ясно, что он – лидер. Работу свою Аксинин делал играючи. Проходя по отделу, взглядывал на мой стол, мельком бросал замечания, которые представлялись абсурдными, нелогичными, но оказывались, в конце концов, неожиданными открытиями.

В это время я закончила оборудование своей мастерской. Удалось купить даже офортный станок, который, впрочем, я таки и не использовала. Как-то я пригласила в мастерскую Аксинина. Ему, видимо, понравился пейзаж за окном. Кроме того, он, очевидно, сразу сообразил, что может печатать здесь свои офорты. И начался спектакль, который привлек к себе веселое внимание всего отдела. (Надо сказать, что Андрей не был вовлечен в наши игры – он был весь заполнен своей работой).

Утром, приходя на работу, Саня прежде всего бросал взгляд в сторону моего стола. Не думаю, что он сознательно хотел покорить меня. Но волей-невлей мы беседовали, он рассказывал о своей семье, из которой вынужден был уйти. И я его понимала: мать и отец – малообразованные обыватели, брат – запойный пъяница. После института Саня служил в армии, занимался оформительской работой. Когда вернулся, у него не было ни кола, ни двора, ни денег. Зная, что он поголадывает, я продолжала приглашать его в мастерскую и делилась с ним консервами, хлебом и чаем.

Со стороны наша дружба выглядела подозрительно. Он называл меня Иришей – это был эпатаж в его духе. Отдел следил за нашими отношениями и ничего не понимал. У нас были умные, начитанные, молодые и красивые девушки. Быть может, Сане льстило, что он претендует на внимание пожилой и солидной женщины?

Но «любовь» была только веселая игра. Он мог подойти к окну в мастерской и предложить:

–      Ириша, давайте слетаем к собору и обратно!

Он задумал, и мы осуществили «Книгу друзей». Эпиграф написал Аксинин:

Единение сердец

Превращает горы

В драгоценные камни.

И ироническая ссылка: «Китайская пословица».

Как бы то ни было, сейчас в начатой им книге 700 страниц – автографов, рисунков, стишков. (А. Аксинина давно нет).

Он шутливо предложил открыть в мастерской выставку одной картины. И действительно, написал большой холст в своем духе – гуашью. Сейчас он висит у меня дома.

Слишком мало я пишу о главном в нем – его творчестве. Прошло много лет со дня его трагической гибели, но никто ни у нас, ни в Прибалтике, где его собсвтенно любили, не может по-настоящему оценить его творчество, расшифровать его замыслы, словами передать глубинный смысл его творений, хотя за это берутся все новые и новые люди, выпускаются альбомы и расширяется круг исследований. Есть тайна в его символах, в его истоках, в его задачах и в их воплощении. Наглядно видно только, что это ювелирная работа, плод великой сосредоточенности и глубочайшего проникновения в борьбу добра и зла, увиденную глазами человека будущего.

Саша печатал много своих офортов в моей мастерской, широко делился своими работами. На мой взгляд, это был постепенный творческий восход. Но получилось так, что наша дружба оборвалась. Однажды Саня уходил, я подошла попрощаться, и внезапно, скользнув губами, он поцеловал меня. Я рассердилась.

–      Саня, — сказала я, — мы заигрались. Все!

Он улыбнулся:

–      Ну пойдем в милицию покаемся …

Но приходить стал редко. В его жизнь вошла странная черная женщина, талантливая музыкантша, неотвратимо больная, сокрушавшая все кругом, как на гравюре Дюрера «Война, болезнь, смерть».

Они поженились. Стали жить в маленькой комнате, стены которой были окрашены в черный цвет. Все время горела настольная лампа под металлическим абажуром, а Саня, не разгибаясь, творил свои шедевры. Они становились все страннее, мрачнее, непонятнее.

Были выставки – у нас и за рубежом. Но Союз художников Украины его так и не воспринял. В преддверии своего тридцатилетия Саня представит на выставку офорту:

—       ветвь винограда из тридцати ягод, срезанная ножницами;

—       игральный кубик, на гранях которого видны две цифры – «2» и «5»;

—       квадратная могила на земле и ее отражение в небе.

И вот, второго мая (2.05), когда он летел из Прибалтики во Львов, – авария самолета. Смерть.

На похоронах было очень много художественной молодежи. От Союза художников никого. Меня попросили сказать о покойном несколько слов. Я сказала, что смогла – меня душили слезы.

Теперь я вспоминаю, что когда-то я предлагал ему полететь куда-то на самолете, а он отстранялся, разводил руками и говорил: «Только не это!».

Саня, Саня! С Христовым ликом

Ты у райских стоишь ворот.

Сомкнут рот, разорванный криком.

Высох ужаса смертный пот …

 

Как все было? Осечка ль просто?

Или вымерен судеб узор?

Как мишень, на игральной кости –

Цыфры вещие, твой приговор!

 

Саня, Саня … И все уже в прошлом –

Безысходность и тяжесть сфер.

Не додумал, не понял, не дожил.

Не свернул, не свершил – не успел.

бачите помилку, пишіть сюди