ХЛЕБ, ВОДКА, НИЦШЕ В КОФРЕ

2

Разговор МіТЄЦ c Игорем Дюричем (Прага) и Андреем Тараненко (Киев) о Львове конца 1980-х.

МіТЄЦ: Поговорим о Львове 1980-х?

Игорь Дюрич: Андрея по этому поводу хорошо допрашивать, его юность пришлась на Львов…

Андрей Тараненко: Вторая половина 80-х годов — наверное, самый «вкусный» период моей зелено-салатной юности. Я перебрался во Львов в 86-м, когда мне было пятнадцать лет, поэтому некую экзальтированность относительно того периода уместно было бы списать на юношеский романтизм. Но именно те годы стали определяющими в моем онтогенезе, как сейчас говорят. Воспитание чувств, как сказали бы раньше. Представьте, что все, что вы читали о богемном Париже 20-х у Хемингуэя в «Фиесте» и «Празднике», вдруг материализовалось, и вы оказываетесь внутри этих романов. Маленькое кафе на Армянской улице воплощало для меня одновременно «Ротонду», «Селект» и «Ля Куполь», а сама улица и ближайшие кварталы с площадью Рынок – бульвары Монпарнас и Сен-Жермен вместе взятые. На «Армянке» собирались художники, поэты, музыканты, причем не только львовские – это кафе, где до сих пор варят кофе в джезвах на песке, было обязательным для посещения всех транзитных богемных персонажей, приезжающих из Питера, Таллинна, Риги. Сама кофейня маленькая, поэтому «пипл» рассаживался на улице прямо на брусчатке, заполняя пространство улицы от нынешней «Гасовой лямпы» до «Дома времен года» с зодиакальными знаками. Возникали стихийные «сейшны», когда кто-то брал пару аккордов на гитаре, и к нему постепенно подключались другие, и блюз не заканчивался. Жители местных домов, недовольные таким соседством, иногда покрывали бордюры густым слоем соледола, но это никого не смущало, расстилались газеты, подкладывались картонки. За кофе и сигаретами обсуждались только что прочитанные Кортасар, Беккет, Виан, Набоков, или только что прослушанные «Кинг Кримсон», «Пинк Флойд», «Аквариум», или только что увиденные «Легенда о Нараяме» и «Последнее танго в Париже». Возникали споры об экзистенциализме Сартра и нигилизме Ницше, хотя жар этих споров был обратно пропорционален знанию предмета. Происходил обмен самиздатом, сделанным на копировальном аппарате «Эра», я помню, как через меня прошли самиздатовские книги Кастанеды, переводы песен «Дорз» и Чеслава Немена, перекопированная дореволюционная «Энциклопедия оккультизма». Тебя затягивал этот водоворот – Кузя из «Братьев Гадюкиных» рассказывал о Фрэнке Заппе и Нине Хаген, Дима «Мефодий» Тищенко, классный блюзовый гитарист, играл что-то из Нила Янга и рассуждал о христианской мистике, художник Валерий «Дем» Демьянишин показывал свои новые офорты, чем провоцировал отвлеченные дискуссии в стиле «почему Дельво лучше Дали», кто-то читал вслух стихи Парщикова и прочих «метареалистов», кто-то зачитывал, опять же вслух, непристойные пассажи из самиздатовского «Крестного отца» Марио Пьюзо, кто-то предлагал выпить портвейна или закинуться паркопаном, а роскошная хипповая герла из Москвы с томиком «Игры в бисер» в брезентовой сумке соглашалась переночевать у тебя. Как прекрасно тонуть в таком водовороте! Приходил скрипач по кличке Паганини, и хотя все говорили, что он стукач КГБ, его никто не гнал, потому что он играл «Времена года» Вивальди под «Домом времен года», и все находили это чрезвычайно концептуальным. Некоторые персонажи того периода так и остались для меня тайной – например, был один человек, который в любую погоду, даже самую слякотную, ходил только в белой одежде, даже туфли у него были белыми. Говорили, что он мастер боевых искусств, а одевается только в белое из-за каких-то эзотерических нюансов. «Армянка» была своеобразной социальной сетью докомпьютерной эры, здесь сходились все информационные потоки, ты всегда был в курсе, кто из твоих знакомых сейчас тусит в питерском «Сайгоне» с группой «Автоматические Удовлетворители», или застрял на Гауе под Ригой, потому что влюбился в харьковскую герлу по кличке Бэмби-Один-Раз, или слез с «винта», но подсел на «ширку», или кого менты упаковали в «дурку» за прилюдную мастурбацию в киевском зоопарке.

FullSizeRender

Андрей Тараненко. Таким он приехал во Львов

М.: Как ты вообще узнал об «Армянке»?

А.Т.: Не помню уже, кто впервые привел меня туда. Скорее всего, кто-то из училища прикладного искусства, куда я поступил. Зато помню, что уже в первую неделю «тусования» в одном из подъездов возле кафе мне в драке выбили зуб из-за прекрасной девушки с внешностью юной Бетти Грейбл. Не помню, как ее звали, но помню, что курила она «Ява 100». Одним из самых ярких персонажей «Армянки» был Алик Олисевич – крестный отец всех львовских хиппи, прекрасный человек, чья эрудиция восхищала. Для нас, малолеток, или как тогда говорили «третьей волны Системы», Алик был патриархом, «олдовым чуваком», непререкаемым авторитетом. Он рассказывал об американских битниках, о Джеке Керуаке и Аллене Гинсберге, причем с Гинсбергом он переписывался, и тот даже прислал ему книгу своих стихов. Алик рассказывал нам о диссидентских движениях, о польской «Солидарности», о литовце Ромасе Каланте, говорил, что эстетический протест без связи с протестом социально-политическим обречен. На День города в 1987 году Алик организовал политическую демонстрацию – человек тридцать, среди которых был и я, вышли на центральные улицы с плакатами, требуя свободы слова и соблюдения прав человека. По пути к нам присоединялись и обычные прохожие, в итоге это стало по-настоящему «массовой демонстрацией». Лично для меня это было в первую очередь захватывающее приключение, политическое значение этой акции я не осознавал. Но уже спустя два дня, когда «вражеские радиоголоса» пропиарили эту акцию, назвав ее «первой политической демонстрацией в УССР», я ощутил на себе реакцию советской власти.

Высокий блондин без чёрных ботинок, но в гимнастёрке первая демонстрация

Демонстрация 1988 г., высокий блондин в гимнастерке — Андрей Тараненко

Не знаю, каким образом, но были вычислены все участники демонстрации, людей стали увольнять с работы и отчислять из ВУЗов. Меня и моего товарища менты забрали прямо из училища, отвезли в участок, где некие люди в штатском объяснили мне, что за участие в антисоветской (хотя она и близко такой не была) акции мне и моим родителям грозят крупные неприятности. От них же я узнал, что наша демонстрация произвела впечатление на некоего Вячеслава Черновола, о котором я тогда впервые слышал и совершенно не впечатлился. Как водится, мне традиционно предложили договориться. Я не менее традиционно «выпал на мороз», типа «туда-сюда, знать не знаю, ведать не ведаю». Беседа на том и закончилась. Но вернувшись в училище, я вдруг обнаружил свое имя в списке отчисляемых за неуспеваемость, хотя с успеваемостью у меня все было окей. На мне решили поставить крест, так как к тому времени у меня уже были приводы в милицию с побегом из рижского детприемника, да и своим внешним видом я позорил училище.

М.: В каком смысле «позорил»?

А.Т.: Длинный «хайр», рваные джинсы, серьга в ухе… Было такое кафе в Таллинне, «Воробейник» называлось среди своих, нечто вроде нашей львовской «Армянки», так вот именно там один питерский панк по моей просьбе проколол мне ухо. Просто вытащил из штанины джинсов булавку, прокалил ее на огне зажигалки и – бац! Я месяц ходил с булавкой в ухе, пока ухо не загноилось. Пришлось надеть серьгу. Это был мой первый автостоп по Прибалтике. Перед Таллинном в Риге меня с друзьями «приняла» родная милиция по статье «бродяжничество», и так как я был еще несовершеннолетним, меня определили в детприемник. Но перед этим, как и всех «бродяг», повезли на проверку в вендиспансер, или как тогда говорили – «триппер-дачу». Именно там, воспользовавшись моментом, когда сопровождавшие меня «слуги закона» отвлеклись, я сбежал. А вот ученический билет остался у них. Поэтому, когда я вернулся во Львов, в училище мне устроили «товарищеский суд» в актовом зале с гневными речами комсомольских лидеров. Я это к чему – руководство училища только ждало, чтобы со мной распрощаться. И тут я им дал железобетонный повод. В общем, и мне, и моему товарищу дали время подумать над своим поведением, а чтобы мы не отвлекались от «думанья», к нам в общагу то и дело приезжал наряд ментов с проверкой, матрасы переворачивали, тумбочки инспектировали. Еще пару раз забирали с уроков на беседу с ребятами в штатском, вели через все училище под конвоем, при всех сажали в «бобик». Это, наверное, должно было, по их мнению, как-то меня опечалить. Но они не учитывали, что в 16 лет такое внимание властей только льстит. В глазах однокурсниц я был героем. В итоге, когда мои документы на отчисление уже были готовы, и за ними должны были приехать родители, вдруг грянула Республиканская Олимпиада по русскому языку и литературе. К подобным мероприятиям тогда относились серьезно, республиканское жюри особенно внимательно оценивало представителей «бандеровского» Львова. А так случилось, что я неплохо писал сочинения и вообще считался начитанным. Очевидно, с этим в нашем училище было действительно все очень «не очень», потому как было решено послать на Олимпиаду такого неблагонадежного представителя, как я. Олимпиада проходила в Житомире, и как раз в то время туда приехала с концертом питерская рок-группа «Пикник», одна из моих любимых. И в то время, когда все нормальные люди готовились к конкурсам, я прыгал на концерте, а потом еще полночи пил вино с бандой Шклярского, потому как был уверен, что из училища я все равно буду отчислен, а в таких условиях защищать честь «альма матер» просто глупо. На следующий день я, мучаясь похмельем, я написал какой-то мутный текст на свободную тему, обильно приправив его цитатами из Гребенщикова и Бодлера, а на поэтическом конкурсе не смог вспомнить ничего, кроме песни Майка Науменко «Моя сладкая N», слова которой я с выражением прочитал со сцены, предварительно назвав «стихотворением молодого ленинградского поэта». Казалось бы, полное фиаско. Но то было странное время, и даже жюри республиканской Олимпиады подрастеряло четкие критерии «хорошо-плохо». В итоге, я занял первое место, продемонстрировав «нестандартный подход к конкурсу». Победителей не судят, и во Львов я вернулся не только с дурацкой вазой, на которой был изображен Максим Горький, но и с отпущением всех грехов. А вот моему товарищу не выпало шанса получить индульгенцию, он был отчислен. А вот вторая политическая демонстрация, организованная Аликом, была сразу жестко разогнана милицией. Я тоже в ней участвовал, и тогда впервые ощутил на себе удар милицейской дубинки. Мы с Димой «Мефодием» Тищенко успели вырваться из оцепления и затеряться в переулках. Но там мы столкнулись с гопниками, началась драка с применением пустой стеклотары, хорошо, что хоть гитара Мефодия не пострадала. В итоге, мы с ним, «изрядно ощипанные, но непобежденные», добрели до Лысой горы, где и решили дождаться темноты, и только потом вернуться в город. Кстати, именно тогда на Лысой горе Мефодий рассказал мне про Григория Сковороду и даже спел пару песен на стихи этого бродячего философа.

1989

Андрей Тараненко, 1989 г.

М.: С гопниками постоянно дрались?

А.Т.: Это было включено в концепцию жизни. Поначалу в училище не хватило в общаге мест на всех иногородних, и меня с другими новенькими подселили на время в общежитие на Левандовке. Левандовка – легендарный бандитский район Львова, нечто близкое Молдаванке в Одессе. Именно там я впервые услышал слово «тусовка». Правда, по своему значению оно отличалось от нынешнего общепринятого. «Тусовкой» назывались отдельные «районные» группировки «урлы», из таких «тусовок» собственно и состоял «район». Между «тусовками» происходили «внутрирайонные» стычки, но, когда «район» шел на «район», «тусовки» объединялись под общим знаменем. Кстати, слово «урла» было более ходовым, нежели «гопники». Эта субкультура, естественно, была враждебна всем «неформалам», будь то хиппи, панки или брейкеры. Львовская «урла» носила специфическую «униформу» – кепки-аэродромы, солдатские ватники и джинсы, заправленные в кирзовые сапоги, причем голенища сапог должны были быть подвернуты. Много раз я слышал о мифической женской «тусовке», которая отличалась крайней жестокостью во время драк. Ей приписывали разные названия, от «Новой Каледонии» до «Черного Абвера», но в реальности никто никогда не встречал этих амазонок.

 М.: А какая униформа была у завсегдатаев «Армянки»?

А.Т.: Униформы не было, потому как ты постоянно испытывал влияние то одного, то другого стиля. Когда я переехал во Львов, то ходил с прической «парус» в стиле «Дюран-Дюран», и при отсутствии в продаже геля для волос, приводил волосы в надлежащий вид с помощью зубной пасты «Флуодент». Через полгода я уже носил прическу а-ля Билли Айдол. Потом просто ходил с длинным «хайром», хотя никогда не определял себя как «хиппи». По большому счету, мой эстетический протест носил скорее характер извращенного дендизма. Я фланировал в линялом тренчкоте 50-х годов, ярко-синих туристических ботинках, шелковом шарфе, который некогда был подарен моему деду в одном из бурятских дацанов, со старым зонтом-тростью, в котором почти все спицы были сломаны. И, конечно же, в этом возрасте хочется казаться разочарованным в жизни, поклоняться Темной музе и разглагольствовать о суициде. Это было модно. В Оперу я ходил только на «Жизель», влюбляясь то в одну вилису, то в другую. Или уединялся на заброшенном участке Лычаковского кладбища, на поросших травой ступенях под полуразрушенной аркой Мемориала орлят с томиком стихов Эдгара По или готическими новеллами Густаво Беккера, и представлял себя внутри картин Гаспара Давида Фридриха. Если честно, мне было очень скучно там сидеть, но бросив «на Армянке» пару небрежных слов о таком времяпрепровождении, я ощущал восхищение со стороны романтических барышень. Очень кстати в то время вышел на экраны прекрасный декадентский фильм «Господин оформитель» с музыкой Курехина. Благодаря этому фильму я открыл для себя картины Жана Дельвиля, через увлечение которыми пришел позже к символистской живописи Яцека Мальчевского. Спустя годы я посвящу Мальчевскому несколько курсовых работ, уже учась в Киевской Академии художеств. А тогда, в конце 80-х, я стал часто ради него наведываться во Львовскую национальную галерею. Да, было время…

И.Д.: Время было хорошее.

повод приезда в Киев концерт Воплей Видоплясова, Коллежского асессора и Работы Хо.1988

Андрей Тараненко – в темных очках и кедах, Киев 1988 г., Андреевский спуск, приезд на концерт «Воплей Видоплясова», «Коллежского асессора» и «Работы ХО»

М: Игорь, мимо тебя Армянка, наверное, тоже не прошла?

И.Д.: Я на то время уже был семейным человеком, в 80-м году у меня родился сын, но иногда я заглядывал туда на кофе. Встречал знакомых, обменивался новостями, но моей включенности в события «Армянки» не было.

А.Т.: А помнишь Вили-фотографа?

И.Д.: Вили Фургало. Он давно уже куда-то исчез.

А.Т.: Это был классный фотограф, что-то типа львовского Брассаи. Вся жизнь «Армянки» им была задокументирована, причем с большим вкусом. Вот бы сейчас оцифровать его архив!

И.Д.: В самом начале 80х я работал фотолаборантом в Университете. И как-то в обед мы с товарищем решили сбегать в ближайший магазин, чтобы взять бутылку водки. По пути я заскочил в букинистический магазин, где увидел книгу Ницше «По ту сторону добра и зла» — дореволюционное издание (стоит, наверное, напомнить, что в СССР Ницше не издавали так что это была удача, граничащая с чудом) . Я ее тут же купил, чем был невероятно счастлив. Хлеб, водка, Ницше в кофре – что еще надо? Товарищ взял трёхлитровую банку соленых красных помидоров. Наша фотолаборатория находилась на третьем этаже, и надо было пройти по центральной лестнице и через второй этаж мимо ректората. Мы развили большую скорость, чтобы проскочить незамеченными, но товарищ споткнулся – и банка вдребезги разбилась. Мы сбежали с места происшествия, чтобы никто нас не заподозрил в антиобщественном поведении в стенах учебного заведения. Через какое-то время заходит Вили Фургало со своей «чекушкой» и на ладони несет несколько соленых помидоров. Шеф спрашивает: «Ты где помидоры взял?», а Вили — «Так на лестнице лежали».

А.Т.: Хлеб, водка, Ницше… как это знакомо! Помню, возвращаюсь я утром от своего друга, у которого ночевал, и в моей сумке лежит новенький «Степной Волк» Гессе, журнал «Всесвит» с большой статьей о Леонор Фини, кассета с двумя альбомами Тома Уэйтса, «корабль» травы и закупоренная колба с чистым спиртом, которую мой друг держал для протирания магнитофонных головок, но захотел сделать мне подарок, зная, что на бутылку водки денег у меня нет. И вот иду я через весь город с этой сумкой, и понимаю – вот оно, счастье то!

М.: А денег часто не было?

А.Т.: Стипендия была мизерная, да и большая ее часть тратилась на краски, кисти, холсты, растворители, виниловые пластинки, кассеты. Сигаретами и кофе тебя угощали, но есть хотелось постоянно. Волей-неволей научишься воровать консервы в магазинах, пробегая мимо кассы. Как-то в «Булке» я получил заказ…

М.: Что такое «Булка»?

А.Т.: Зимой, когда становилось совсем уж холодно, из «Армянки» все перемещались в «Булку», то есть, булочную на углу Рынка, прямо напротив Кафедрального собора. Это было интересное место: первый этаж – тетеньки с авоськами, стоящие в очереди за хлебом, но если пройти в самый конец магазина и спуститься по лестнице в подвальный этаж, то оказывался совсем в ином мире. Это была все та же «Армянка», такое же кафе, только под средневековыми готическими сводами. Это была вторая тусовочная точка, зимняя. И всем очень нравилось, что понятие «андеграунд» в «Булке» приобретало свой изначальный «катакомбный» смысл. Так вот, как-то я в «Булке» предложил продавщице обменять свой акварельный этюд за два вареных яйца. Сердобольная женщина от этюда отказалась (он был весьма посредственным), безвозмездно угостила меня хлебом с яйцами и сделал предложение, от которого невозможно отказаться. Ей была нужна табличка «В продаже есть мороженое», и так, чтоб помимо текста еще и само мороженое было нарисовано. За это я целый месяц мог бесплатно есть мороженое. Табличку я нарисовал, и, хотя мороженое не любил, но это был отличный повод угощать девушек.

М.: Какой тогда вообще была художественная жизнь во Львове?

А.Т.: Лично для меня одной из наиболее важных выставок в те годы стала посмертная выставка Александра Аксинина. Моя сокурсница Лена Масько, чья бабушка хорошо знала Аксинина, пригласила меня на открытие, за что я ей о сих пор безмерно благодарен. Помню, сколько восторгов было в 1987 году относительно «авангардистской» выставки в церкви Марии Снежной (тогда это был Музей фотографии). Это была первая масштабная выставка современных львовских художников, и, несмотря на какое-то перестроечное название типа «Приглашение к диалогу» и подозрительную маркировку «неформальная», это было очень крутое событие. Среди работ были выставлены клетки с живыми курами, графика и рисунки развешивались на бельевых веревках, впервые в музейном пространстве были представлены перформансы. Качество работ и перформансов сегодня показалось бы весьма сомнительным, но для того времени это было просто мега-событие. Из наших с Игорем общих знакомых в этой выставке участвовал Паша Гранкин, но я вряд ли сейчас вспомню с чем именно.

Masoch_Fund_Presentation_Party_2 (1)

Фонд Мазоха, Игорь Дюрич и Игорь Подольчак

И.Д.: Эта выставка была важна для Львова, так как впервые художественный «андеграунд» выполз из подвалов.

А.Т.: А в 1988 году в Москве прошел тот самый сенсационный аукцион «Сотбис», на котором был представлены Илья Кабаков, Эрик Булатов, Иван Чуйков, Гриша Брускин. Возникла всеобъемлющая иллюзия, что «молодое искусство из СССР» действительно востребовано в мире. Больше всего во Львове обсуждалась работа Игоря Копыстянского «Восстановленные картины».

М.: Почему?

А.Т.: Потому что Копыстянский львовянин и потому что его работу за сумасшедшую на то время сумму в размере 40 тысяч долларов приобрел не кто-нибудь, а сам Элтон мать его Джон. Все сразу стали изучать «метод Копыстянского» – копирование чужих картин, их последующая порча, затем – реставрация. Только среди моих знакомых было два или три формальных эпигона Копыстянского. Однако, по сути Львов тогда еще не был готов броситься в омут постмодернизма, на ироничные игры с обломками всемирного Музея тусовщики «Армянки» смотрели с подозрением и недоверием, как обычно смотрят на фокусы циркового иллюзиониста.

М.: А перформансы во Львове развивались?

А.Т.: Как сказать… Была такая «Группа Пластической Мистификации», которая специализировалась на музыкальных перформансах. По сути, они двигались приблизительно в том же направлении, что и «Поп-механика» Курехина, но только в этом движении они отставали лет на 10. Но даже с этим отставанием следить за их поисками было интересно – например, их работа с различными шумами в электронной экспериментальной музыке была весьма многообещающа. А актеры, которых они привлекали к своим проектам, были невероятно колоритны. Часто они делили сцену с рок-группами, и такой контекст был им не на пользу. Публика, собравшаяся ради «Повторного карантина» или «Собачьей радости» была, мягко говоря, не в восторге от непонятных звуков и передвижений по сцене.

М.: Тогда уже появился львовский рок-клуб?

А.Т.: Да, рок-клуб уже существовал, и, помимо организованных им концертов, я с удовольствием посещал его тематические лекции в Стрийском парке. Например, вечер посвящался альбому «The Lamb Lies Down on Broadway» группы Genesis – говорилось об истории создания группы и причинах ухода из нее Питера Гэбриэла сразу после этого альбома, разбиралась каждая песня, озвучивался перевод текстов с английского с различными комментариями, демонстрировались слайды. Это было круто! Помню отличную лекцию, посвященную Дженис Джоплин. И еще одну, с весьма неожиданной темой – группа «The Monkees». В рок-клубе всегда можно было договориться о «проходке» на концерты питерских команд, которые частенько наведывались во Львов – «Патриархальная выставка», «Объект насмешек», «ДДТ», «АВИА» и другие, которые сейчас слету и не вспомню. Но к тому времени на местной сцене уже появилась группа «Браты Гадюкины», которая станет визитной карточкой Львова и серьезным конкурентом как питерцам, так и киевлянам с их «Воплями Видоплясова» и «Коллежским асессором».  В 1989 году я ушел в армию, а когда снова вернулся во Львов, он был уже совсем другим. И я уже был другой.

М.: Как ты оказался в армии? Ведь тусовщики «Армянки» обычно уклонялись от службы в Вооруженных Силах?

А.Т.: Да, обычно люди «косили» от армии, и мне были известны все комбинации, которые при правильном соотношении везения и актерского мастерства приводили к медицинской отметке 7Б. Но вот в чем проблема – к тому времени, как мной заинтересовался военкомат, у меня проявились все симптомы юношеского экзистенциального кризиса. Мне казалось, что я уже все видел, слышал и испробовал. Мне было скучно. Необходимо было кардинально изменить свою жизнь, сместить точку сборки. Для этого надо было найти нечто диаметрально противоположное кафе на Армянской улице. И я нашел – казарму. Многие мои друзья не поняли меня – добровольно слиться с «толпой цвета хаки»? Какого черта с тобой происходит? Они предчувствовали, что я вернусь другим, что уже ничего не будет прежним. Так и случилось. Я вернулся уже в другую страну, на руины Империи. Романтическая эпоха закончилась. После армии я на два года завис в Хмельницком, где живут мои родители. Там как раз на базе областного художественного музея решили под эгидой Министерства культуры создать Хмельницкий музей современного искусства. Меня туда взяли младшим научным сотрудником. Параллельно с работой в музее я ночами набивал под трафарет рекламу первых банков на троллейбусах и автобусах. Оракала тогда еще не было, так что все было по старинке – склеиваешь ватманы, вырезаешь скальпелем трафареты текстов и логотипов, а ночью в автопарке набиваешь поролоновым тампоном, смоченным в краске, всю эту «красоту». А в музее я сразу стал проявлять инициативу, используя «наработки прежней жизни». Первой моим кураторским проектом – ну конечно же! – стала выставка Александра Аксинина, причем кураторство включало в себя и рукотворное создание афиш, и оформление работ, и развеску, и проведение экскурсий, и даже музыкальное оформление зала (я решил, что Андреас Фолленвайдер создаст неплохой музыкальный фон для восприятия офортов Аксинина). Так я снова вернулся во Львов. Город казался пустым — многие знакомые уехали в Польшу или в Германию, кто-то умер, кто-то обзавелся детьми, кто-то ушел в монастырь. И только кофе на «Армянке» был прежним, хоть и разливался по чашкам с отбитыми ручками (чтоб не уносили домой). Мне удалось собрать офорты Аксинина по знакомым коллекционерам, а заодно приобрести для музея две работы замечательной Галины Жегульской. После выставки Аксинина я стал куратором проекта «Современный львовский офорт», в котором объединил невесть откуда взявшиеся в запасниках музея работы Валерия Демьянишина и Олега Денисенко, не вошедшие в персональную выставку офорты Аксинина и специально купленные для выставки работы Михаила Красныка. Но самым большим откровением для меня стали обнаруженные в запасниках три офорта Игоря Подольчака. Это было что-то особенное! Я стал наводить справки о художнике, но информация была скудной – вырисовывался образ эдакого нелюдимого сноба-эстета, погруженного в макабрические фантазии. Я решил познакомиться с ним лично и позвонил ему договориться о встрече. Трубку подняла женщина и сообщила, что по таким вопросам мне лучше обратиться к менеджеру Подольчака, Игорю Дюричу. Я подумал – что это было? Вы серьезно? Менеджер у художника? В нашей стране? Как-то чересчур круто. Позвонил Дюричу, назначили время и место встречи. Ожидая его возле костела Святой Эльжбеты, я слегка переживал, что не узнаю сразу такого серьезного человека и придется подходить к кому попало и спрашивать, не Дюрич ли он. Но увидев мужчину в длинном плаще с белым шарфом я сразу определил в нем «того самого» и приготовился к серьезному испытанию «понтами». К моему удивлению, Дюрич оказался приятнейшим собеседником, а когда за кофе прозвучала фамилия «Аксинин», то разговор вообще перешел в категорию «дружеского».

антиселфи

Антиселфи Андрея Тараненко

И.Д.: Ты меня этим подкупил. «Аксинин» – пароль, очень значимый для меня, и поэтому отношения с ходу перешли в качественную фазу.

А.Т.: Правда, второго пароля – «Бруно Шульц» – я тогда еще не знал. И Игорь меня посвятил в их с Подольчаком исследования «маргинальных зон культуры и социума», которые элегантно связывали воедино и самого Подольчака, и Бруно Шульца, и Леопольда фон Захер-Мазоха, и Романа Виктюка. Личное знакомство с Подольчаком отложили до открытия Международного Биеннале графики «Интердрук». Подольчак был куратором этого масштабного проекта, так что на самом открытии нам поговорить не удалось, поэтому я был приглашен к нему в дом, где за столом собралась весьма прелюбопытное общество, включая Дюрича, Олега Тистола, Мишу Москаля, японского художника Коджи Икуту и еще многих, кого сейчас не вспомню. Богемные разговоры о использовании трафаретов в живописи и монотипиях, о путешествиях в экзотические страны, о свадьбе в карпатском селе со стрельбой из ружей, о правильной температуре для сакэ… А у меня с самого утра маковой росинки… После третьей рюмки мне конкретно поплохело, я пошел блевать в туалет, и в перерывах между рвотными спазмами в голове пульсировала кошмарная мысль, что теперь благородные доны никогда уже не воспримут меня серьезно. Но благородные доны уже на следующий день вели со мной серьезные разговоры о возможном сотрудничестве.

М.: То есть, ты готов был попрощаться с Хмельницким музеем современного искусства?

А.Т.: К сожалению, Хмельницкий музей, имея шанс стать уникальным явлением, стал активно сливать этот шанс в нужник. И в итоге занял место в нише стандартных областных музеев, где понятие «современное искусство» не выходит за рамки творчества Ивана Марчука, Романа Сельского, Виктора Маринюка или Тиберия Сильваши. Это не плохо, но лично мне неинтересно. Яблоком окончательного раздора послужили две потрясающие картины Васи Цаголова.

М.: Как это случилось?

А.Т.: Я к тому времени поступил в Киевскую академию художеств, на какой-то вечеринке познакомился с Сашей Соловьевым, а он привел меня на «Парижскую коммуну». Там я в свою очередь познакомился с Сашей Гнилицким и Наташей Филоненко, с Александром Ройтбурдом, который приехал погостить из Одессы, и с Васей Цаголовым. У Васи тогда было готовы две картины – «Гувернантка» и «Гермафродит». В то время на его работах еще фигурировали тексты, имитирующие слог бульварных романов. И если стоимость работ Гнилицкого и Ройтбурда была неподъемна для бюджета моего музея, то Василий был готов продать свои работы за гораздо меньшую сумму, чем у него тогда покупал Владимир Овчаренко из «Риджины». Васе просто импонировало поддержать формирующуюся коллекцию многообещающего молодого музея современного искусства. Однако в самом музее мой энтузиазм (и энтузиазм Цаголова) вызвал лишь бурю негодования – картины аморальные (порнография, да и только!), цены высокие (да за такую сумму можно три работы Марии Приймаченко купить!), художник неизвестен и бесперспективен. Это стало последней каплей, и я покинул сие богоугодное заведение.

М.: И примкнул к «Фонду Мазоха»?

А.Т.: Примкнул – слишком сильно сказано. Скорее, принимал участие по мере сил в «безобразиях», творимых Подольчаком и Дюричем. И первым таким проектом стал «Мавзолей для Президента».

М.: Игорь, расскажи об этом проекте.

И.Д.: Идея родилась из рассуждений об инфантилизме украинского народа, и, соответственно, из желания избавить его от Эдипова комплекса. Для этого следовало бы умертвить «Отца нации», хотя бы в символическом плане, раз уж на дворе постистория с постмодерном. А кто в данном случае этот Отец? Президент, конечно. Символический жест умерщвления Отца – это создание Мавзолея. Мавзолей должен быть национальным и по форме и по содержанию, а значит мумифицировать  Отца надо  в смальце как традиционном украинском консерванте. А саркофаг должен быть увеличенной копией традиционной трехлитровой банки, помещенной на нагревательный прибор. И тогда, по большим национальным праздникам можно будет врубать подогрев и демонстрировать будущим поколениям украинских пионэров тело Первого Президента, плавающее в прозрачном смальце… Макет Мавзолея было изготовить не сложно: старая электроплитка из мастерской Подольчака была перекрашена в белый цвет, груда сала приобретена на базаре и перетоплена в смалец, фотография Леонида Кравчука репродуцирована из газеты. Оставалась публичная презентация.  Провести ее решили накануне президентских выборов.

А.Т.: Тогда все должно было происходить в отдельном зале Национального художественного музея.

И.Д.: Ты же и занимался организацией.

А.Т.: Итак, мы всей бандой поселились в квартире где-то у метро «Тараса Шевченко».

И.Д.: Распространили приглашения.

А.Т.: Благодаря правильному пиару все масс-медиа – причем, не только местные, но и собкоры крупных новостных медиа-холдингов типа Би-би-си – уже с нетерпением ждали этого события. За несколько часов до презентации проекта к нам на квартиру позвонил «некто доброжелательный» из новоиспеченной СБУ и спросил Подольчака, что мы собираемся делать в Национальном музее. Игорь четко ответил: «Художественную акцию». Не помню, говорил ли он, что мы собираемся избавить нацию от Эдипового комплекса, но и без этого «доброжелатель» и его команда для себя уже все решили. Ну, в том смысле, что «от греха подальше», «нет музея – нет акции». Поэтому, когда мы приехали в музей, оказалось, что он закрыт, выставку отменили, и это несмотря на то, что задолго до этого был составлен и подписан договор о ее проведении. Но указания, поступившие из Администрации Президента (так нам сказали), были четкими – музей закрыть, договор похерить. Я начал искать другую площадку. На Андреевском спуске должна была открываться галерея «Бланк-арт». В разговоре с владельцем прозвучал только один вопрос: «Хочешь, чтобы галерея открылась таким проектом, о котором все будут писать и говорить?». Ответ был утвердительным. Но Подольчак сказал: «Стоп! У Бланка мы проведем обсуждение проекта, но презентацию проекта проведем там, где задумывали изначально. В конце концов, ступени перед дверьми музея — это все еще территория музея». На том и порешили. Презентация прошла, как и ожидалось, ярко, «вкусно», со скандалом. Подольчак зачитывал вслух концепцию, Дюрич раздавал пресс-релизы, администрация музея шипела из-за закрытых дверей, «люди в штатском» весело сливались с толпой журналистов и случайных зевак, привлеченных шумом.

IMG_4629

Андрей Тараненко

И.Д.: Среди публики были Марта Кузьма, Саша Соловьев, Олег Сидор-Гибелинда. Чичкан снимал видео. Когда всей толпой переехали к Бланку, еще раз закрепили материал для журналистов. Спровоцировали дискуссию.

А.Т.: Следующим проектом «Фонда Мазоха», к которому я примазался, был «Climax». В Киев приехал Джордж Сорос, его торжественная встреча с творческой интеллигенцией Украины была организована в Киевской консерватории. К этому времени уже все художники, большие и малые, осознавали, что фонд Сороса – это «кошик з грошима». Все подготовили речи, чтобы объяснить господину Соросу, на что им нужно 500 долларов, и насколько их проекты будут способствовать интеграции украинского искусства в мировой контекст. А «Фонд Мазоха» вдруг заявил, что нужно достроить Эверест. И что Сорос просто обязан профинансировать эту затею.

И.Д.: Народом это было воспринято, как святотатство – хороший человек приехал, путь такой проделал, а тут некоторые позволяют себе шутки шутить. Издеваются?

А.Т.: Это был первая «критическая реплика», ставящая под сомнение целесообразность тотальных институциональных отношений. Сейчас, ретроспективно, складывается впечатление, что «Фонд Мазоха» уже тогда предполагал, что Фонд Сороса с его бюрократической системой и при отсутствии серьезных конкурентов в области филантропии, в определенный период станет оказывать чересчур сильное влияние на украинское арт-сообщество.

Да, была первая критика тенденций, когда художник подключается с помощью финансовых трубок к большому монстру и потихонечку начинает выполнять заказы. Каждые полгода он должен подавать на проект, потому что каждые полгода собирается совет Сороса. К тому же, появился фонд «Видродження», которому делегировали возможность проверять и выдавать деньги под расписку, и постепенно все искусство превращалось в фабрику, где сидели чиновники, клерки, где художники сами постепенно становились клерками, и делали не всегда то, что хотели. Во всяком случае, оглядка на инвестора присутствовала всегда.

М.: Но в чем идея «Climax»?

И.Д.: Если человек занимается благотворительностью, у него, конечно,  есть какие-то серьезные убеждения, но интенция богатого и продвинутого человека – это честолюбие, желание оставить след в истории. Поэтому мы и решили предложить Джорджу Соросу не мелочиться, а взять и достроить Джомолунгму. У нее высота 8848, и если достроить ее на 40 метров, то в сумме будет четыре восьмерки – вертикально стоящие знаки бесконечности, символизирующие устремление человечества в эту самую бесконечность как в пространстве, так и во времени. Естественно, делать это нужно экологично, поэтому в качестве материала «надстройки» предлагалось использовать лед. На Джомолунгме, как вы понимаете, всегда холодно. Плюс – сама «надстройка» должна быть в форме пирамиды – это и по форме экологично,  и как древнейший символ человеческой цивилизации идеологически выдержано. В итоге – создание рукотворной высшей точки Земли. Если бы Сорос этим занялся, профинансировал работу, мог бы сразу и увековечиться, издав географические пособия на всех языках мира,  с аккуратненько нанесенным на карту “Пиком Сороса — 8888 м”, и распространив эти пособия по всем школам всех континентов.

Вот мы и предложили этот масштабный проект не кому-нибудь, а масштабной личности с большими общественно-гуманистическими амбициями…

А.Т.: Подольчак с Дюричем действительно обратили на себя внимание Великого Филантропа и добились того, что Фонд Сороса уже никогда не финансировал их проекты.

И.Д.: Сорос нас выслушал, сказал, что ему очень нравится проект, тем более, что он виртуальный и не требует траты денег. Подольчак стал активно ему возражать, что как раз наоборот, это совершенно реальный проект, требующий именно вашего финансирования. И бедная Марта Кузьма, которая уже не выдерживала всего этого «безобразия», начала громко объявлять следующего выступающего…

А.Т.: А потом в Одессе у «Фонда Мазоха» состоялся проект под условным названием «Еда для червей»…

И.Д.: Нет-нет, проект назывался «Осмотр пищи, наслаждающейся изображением пищи, возмутившейся процессом принятия пищи». Саша Ройтбурд пригласил нас поучаствовать в выставке «Свободная зона», которая проходила в Одесском художественном музее. Он, в свойственной ему непринужденной манере, сказал, что вам, мол, целый зал предоставлен, но есть один нюанс: зал с картиной три на шесть метров, которую невозможно снять с экспозиции. И прибавил – вы же «мазохисты», так что мучайтесь.

М.: А что за картина?

А.Т.: «Вынос тела матроса Вакуленчука с броненосца «Потемкин».

И.Д.: Классический соцреализм. Огромная картина, занимающая целую стену. И ее невозможно снять, потому как она закреплена на стене с помощью железных штырей, вмурованных в саму стену. И мы стали думать, что с этим можно сделать. Сюжет картины понятен – матросы броненосца «Потемкин» подняли восстание из-за гнилого мяса с червями, которыми их пытались накормить. Матроса Вакуленчука, организатора восстания, застрелившего офицера, в свою очередь тоже застрелили, то есть можно сказать, что из-за червивого мяса, из-за того, что ему не понравилось что опарыши кушают он сам стал пищей для опарышей. И у нас возникла идея рассмотреть этот сюжет советской мифологии с точки зрения червя.

Ведь для опарыша, как представителя параллельно с нами существующей высокоразвитой цивилизации, этот сюжет —  жизнеутверждающая притча. Для опарышей, все живые существа — потенциальная пища, своего рода поголовье домашних животных и в этом, естественно, они усматривают божественный и естественный порядок. Восстание против этого порядка — обречено, восставшие, богоугодным образом превращаются в пищу  досрочно.

Таким образом сакральное место человеческого поклонения с гигантским изображением мифа о броненосце “Потемкин” — Одесский художественный музей — становится для опарышей весьма привлекательным туристическим местом, если, конечно, допустить, что у червей существует туризм. Перед этой картиной опарыш с удивлением и иронией взирает на зрителей — сапиенсов, пытаясь проникнуть в их мысли и чувства. Здесь он сталкивается с вопросом, над которой бились лучшие умы многих поколений опарышей: способны ли люди, безусловно разумные существа, постичь глубинный смысл произведения и, соответственно, истинную картину мироздания? Насколько наслаждающиеся осмотром картины способны помыслить себя всего лишь потенциальной  пищей для опарышей?…

Из этих размышлений произошло название проекта — «Осмотр пищи, наслаждающейся изображением пищи, возмутившейся процессом принятия пищи» — и сама экспозиция. Мы поставили перед картиной высокую тумбу, на нее — аквариум с куском гнилого мяса, который пожирали реальные опарыши, поглядывая через стекло на людей. Перед самым открытием выставки директор музея понял, что у него тут висит замечательное полотно настоящего мастера, и оно будет осквернено современным искусством. И он решил спасти картину от поругания – ее срочно упаковали в темную ткань. И Саша Ройтбурд с остальными организаторами выставки столкнулись с проблемой — концепция нашего проекта становилась нечитаемой. Тогда в Одессе был Костя Акинша, и Саша, вооружившись его компанией, дошел до начальника управления культуры, чтобы заставить директора распаковать произведение. Причем, убеждали его такими словами: «Вы что! Это же «Фонд Мазоха»! Они недавно Президента сняли, а вас они и подавно снимут».

А.Т.: Кравчук ушел с поста как раз после скандала с «Мавзолеем».

И.Д.: Им удалось убедить начальника управления культуры, тело Вакаленчука распаковали, но через 40 минут после открытия выставки нашу экспозицию все-таки закрыли. Кто-то из служащих музея просто вынес мясо с опарышами на мусорник…

А.Т.: «Фонд Мазоха» понимал, что некоторые его проекты могут существовать всего лишь час или вовсе пять минут. Но если событие зафиксировано, как произошедшее, то неважно, сколько оно потом длится во времени. Есть свидетели, значит есть и событие.

И.Д.: Мы двигались в героической парадигме, а не в парадигме музеефикации.

А.Т.: И в этой самой парадигме был задуман следующий проект – «Концептуальный памятник Леопольду фон Захер-Мазоху». Дюрич к тому времени уже перебрался в Москву, так что реализацией «Памятника» занимались мы с Подольчаком.

М.: Что значит – концептуальный памятник?

А.Т.: В то время в общественном информационном поле уже как-то утвердилось понимание, что «тот самый Мазох» — галичанин. Пришла пора поставить ему памятник…

И.Д.: Леопольд Захер-Мазох – писатель не первого ряда в мировой литературе, и, если бы через психиатрию в общественное пользование не проник бы термин «мазохизм», названный его светлым именем, то Мазоха-писателя знал бы только узкий круг историков литературы. А тут всего одним словом-термином Крафт – Эбинг поставил Мазоху памятник на века. И возник такой вопрос: каковы могут быть новые  подходы к увековечиванию памяти выдающегося человека? Ведь стандарт – называть улицу, или ставить памятник – в случае Мазоха как-то мелковато…

А.Т.: Как увековечить то, что уже есть мифом? Это была интересная задача. В то время электронная почта была еще в зачаточном состоянии, поэтому, чтобы организовывать международные проекты, требовался бюджет на традиционную почтовую переписку. Рассылая в день по сотне писем, можно ожидать, что на пять из них тебе ответят, а два из этих пяти действительно будут интересными. Наших финансов хватало тогда лишь на проживание. Подольчак решил распродать свою библиотеку, и пока я разносил по львовским букинистам его книги, он на эти деньги делал цветные ксероксы почтовых марок. Необходимо было разослать минимум тысячу писем, чтобы пригласить художников поучаствовать в проекте, учитывая, что в лучшем случае 10 пришлют действительно достойные концепции. Стоимость тысячи почтовых марок – это весьма ощутимая сумма на то время. Подольчак «ксерил» марки, а его жена Тамара на швейной машинке делала перфорацию. Мы наклеивали эти марки на конверты и отсылали приглашения. Так у нас сформировался международная выставка. И если Европу представлял не первый ряд художников, хотя и среди них были по-настоящему интересные проекты из Польши, Франции и Великобритании, то из России откликнулся Дмитрий Александрович Пригов, а из Одессы – Сережа Ануфриев. Экспозиция в Доминиканском соборе Львова в итоге получилась весьма разношерстной – были представлены серии фотографий, коллажи, графика, тексты, объекты. Так я стал полноценным «соучастником» в деле «Фонда Мазоха». Но после этого проекта я понял, что надо куда-то выезжать на заработки, так как книги у Подольчака закончились, продавать было нечего, работы было не найти. Дюрич, который уже некоторое время работал в Москве и попивал на Юго-Западной шотландский виски, предложил мне присоединиться к нему. В Москве художественная жизнь тогда бурлила, то и дело возникало что-то новое и яркое. Но я не мог найти 15 долларов на билет до Москвы, и в итоге Подольчак через знакомых подкинул мне возможность честно их заработать. В то время люди, покупающие старые львовские виллы, отдавали на реставрацию резные деревянные двери. Я вник в это дело, мне привозили двери, и я во дворе у Подольчака паяльной лампой их обжигал, краска шла пузырями, потом ее надо было наждачкой снять и отдать реставраторам для последующих, уже более тонких и технологичных, операций. Так я оказался Москве, но это уже совсем другая история.

М.: И что в ней будет?

А.Т.: Будет и «Последний еврейский погром» у Гельмана, и «С днем рождения, герр Мюллер», и домашние тусовки у Славы Могутина с Андреем Бартеневым и Натальей Медведевой, и экстези в «Птюче» с Мамышевым-Монро, и совместный поход с группой АЕС на премьеру «От заката до рассвета», и Кулик с Сорокиным, и вечера с Васей Кондратьевым, рассказывающем о Поле Боулзе. Да много чего было в Москве.

 

Записано Натой Катериненко

 

бачите помилку, пишіть сюди